Весь коридор, забитый студентами, смотрит на нас, и мне кажется, что мы несем с собой тишину – там, где пробегает наша четверка, все замолкают и изумленно провожают взглядами. Потом кто-то орет:
- Это Лестерс! Это Дастин Лестерс!!!
И наша небольшая компания пополняется новыми любителями марафонов. Но, к счастью, подобных экземпляров на драматическом отделении Хартли немного, и следом за нами бегут всего лишь человек пять, пытаясь воплями остановить Лестерса. Тот же не отстает от фотографа. А фотограф, в свою очередь, не желают быть пойманным – несется со всех ног.
Мы преодолеваем этаж, скачем вниз по лестнице, как ненормальные зайцы, и выбегаем на улицу, на которой народа еще больше, чем в здании – по крайней мере, на крыльце. Наша компания пополняется еще парой человек, но бежим мы так быстро, что никто не успевает вытащить телефон и заснять нас на камеру – по крайней мере, я надеюсь на это.
В какой-то момент увлеченный погоней Лестерс оборачивается, видит позади себя всю эту толпу и корчится, словно от боли. «Вот дичь!» - читается теперь на его лице, однако он и не думает останавливаться. Слишком дорога ему его репутация. А мне – моя.
Погоня продолжается по аллейке, я чувствую, как начинаю задыхаться, и как гудят мышцы в ногах, но не отстаю от Лестерса и даже сокращаю дистанции между нами, когда как Лилит на своих каблуках безнадежно отстает. Возможно, это потому что у нее просто нет такой мотивации, как у меня.
Пытаясь еще увеличить скорость, я думаю, что здорово, что мы не наткнулись на других журналистов, и тут, как назло, из-за угла выруливает толпа фанатов. Наши уши обжигают их восхищенные вопли. А проклятый папарацци зачем-то забегает в здание библиотеки. Мы несемся следом.
В холле библиотеки прохладно, светло и очень тихо, и мы, словно понимая, где находимся, бежим теперь в полной тишине. Я надеюсь, глупый журналюга заскочит в какой-нибудь читальный зал, и мы поймаем его, загнав в угол, но нет, он пересекает холл и забегает в пустой мужской туалет. Лестерс – за ним, и я – тоже. Только я успеваю закрыть дверь изнутри, чтобы вся остальная толпа не ломанулась сюда же. В дверь, естественно, начинают ломиться, но мне все равно.
Папарацци ловко выпрыгивает в открытое окно прямо на аккуратный газон. Лестерс – следом за ним. Я, собрав последние остатки сил – тоже: сначала аккуратно спрыгиваю с подоконника, а затем тяну за собой гитару. Если бы актер не поймал фотографа в это время, я бы точно отстала от них, но он все-таки напрягся и, как большая дикая и немного сумасшедшая кошка, прыгнул на папарацци, повалив его на землю.
- Камера! – воет тот. – Отпустите меня, я ничего не сделал! Вы нарушаете закон!
Лестерсу плевать, что он там нарушает. Он сидит сверху, своим весом придавливая фотографа к земле и профессионально скрутив руки. И выглядит так, будто полицейский, который только что поймал мелкого продавца травки и вот-вот зачитает ему права. Я с некоторым трудом припоминаю, что «Беглец» - фильм про полицию.
- Карта памяти, - отрывисто говорит мне Лестерс, и я с полуслова его понимаю. Тотчас поднимаю валяющуюся на земле увесистую крутую камеру, которая не повредилась, и начинаю искать карту памяти. Я делаю это медленно, потому как раньше не держала в руках такие камеры, и актер нервничает.
- Быстрее, - подгоняет он меня.
- Я стараюсь, - огрызаюсь я.
- Отпустите! – орет фотограф, совсем еще молодой парень со светло-рыжими волосами. – Вы не имеете права! Я вас засужу!
- Заткнись, - отвечает ему Лестерс. – Свои права будешь качать в другом месте и в другое время, усек?
И почему-то он опять напоминает мне полицейского – интонациями, жестами, повадками, что для меня крайне странно. Я продолжаю копаться в камере.
- Ты долго? – спрашивает Лестерс. – Мне недоело его держать.
- Нет карты памяти, - наконец, догадавшись включить камеру, говорю я, хмурясь.
- Так ты ее спрятал, мой маленький друг? – ласково спрашивает Лестерс. – А вы умнеете с каждым годом. Слушай, приятель, мне неохота тебя обыскивать. Так что давай меняться – ты нам карту памяти, мы тебе – камеру.
- Она и так моя! – мычит злосчастный папарацци. Он все еще пытается вырваться, но ему не дают.
- А теперь ее, - пожимает плечами Лестерс. – И она в любой момент может ее разбить. Потому что она очень зла, верно?
- Верно, - бросаю я, хотя не уверена, что хочу бить эту дорогую штуку. Нет, это конечно по деньгам она не сравниться со звездными исками, однако если на меня повесят выплату этой штуки, будет кошмарно. Но говорю другое:
- Я сейчас на фиг размозжу ее об асфальт.
- Это не моя камера, она принадлежит редакции! – орет папарацци, потому что его тоже пугает перспектива выплачивать за нее деньги.