- Давай карту памяти, и камера не пострадает, - тут же говорит Лестерс. – Или мне тебя обыскивать, сукин ты сын?
Я щелкаю ногтем по закрытому объективу.
- В заднем кармане, - хрипит парень, поняв, что ему некуда деваться.
- Доставай, - тотчас говорит мне актер, и я, закатив глаза, сую руку в чужой задний карман, что меня ужасно смущает – но уже постфактум. В этот же момент мне просто хочется уничтожить фотографии.
Я нахожу карту памяти и торопливо вставляю ее в камеру, чтобы проверить, та она или нет. Естественно, нас обманули – она пуста, и я, понимая это, замахиваюсь камерой.
- Прости, чувак, - говорю я ему. – Но ты сам этого хотел.
- Не-е-е! – кричит тот в ужасе. – Она в чехле телефона! Карта!
Теперь мне приходится шарить в его кармане, чтобы найти телефон, одетый в чехол-книжку, в котором действительно есть карманчик, и в нем – внезапно! – лежит еще одна карта памяти. На этот раз – нужная.
На снимках, которые успел сделать этот верткий парень, я и Лестерс кажемся влюбленной парой: я лежу на нем и смотрю в его глаза, а он не отрывает от меня зачарованного взгляда. Весьма выразительные фото, а главное, и меня, и его видно более чем хорошо. Я вытаскиваю карту памяти и сую ее в карман джинсов.
- Готово, - говорю я.
Лестерс встает и поднимает фотографа. Полицейский дух испаряется из него, и он вновь становится угрюмо-надменным.
- Придурок! Да для тебя же это лишний пиар! – выплевывает парень злобно. – Мы тебе имя делаем!
- Имя? – переспрашивает Лестерс. – Имя я себе сделал сам, а вы мне имя только черните. Как шакалы собираете остатки с нашего стола.
- А ты кто? – переспрашивает обозленный папарацци и выхватывает у меня камеру без карты памяти. Уже с безопасного расстояния он кричит:
– Сыграл пару ролей и возомнил себя лучшим актером страны? Твоя популярность идет на спад, и скоро ты станешь никем!
У Дастина едва ли не пар из ушей начинает валить из-за этих слов. И он вдруг начинает смеяться. Я никогда не слышала такого злого черного смеха. Мне еще больше начинает казаться, что актер – с приветом. Папарацци, кажется, тоже, потому что он замолкает и смотрит на Лестерса с большим недоумением. А потом вдруг довольно улыбается. Я ловлю его взгляд и понимаю, что из-за угла библиотеки к нам бегут другие журналисты. О, нет. Нет-нет-нет.
- Бежим! – кричу я Лестерсу прямо в ухо, хватаю за руку и тяну за собой, потому что хорошо знаю территорию кампуса. Он, понимая, что сейчас нам будет несладко, мчится так быстро, что я за ним с трудом поспеваю.
И мы вновь несемся вперед – только теперь не за кем-то, а от кого-то. Хорошо, что преследователи далеко. Но погоня продолжается недолго, потому что на перекрестке он вдруг выдергивает руку и бежит влево, к корпусу со студиями, оставляя меня одну. Журналисты теряются, большая часть бежит за ним, меньшая – за мной. В голове у меня ветром проносится мысль, что он – придурок, потом я заскакиваю в корпус, в котором сдавала сегодня экзамен и успешно теряюсь среди студентов, а куда делся Лестерс, понятия не имею.
Я забегаю в женский туалет, тяжело дыша и чувствуя, как подкашиваются ноги, умываюсь и, сидя на подоконнике, звоню Лилит. Она в шоке, ничего не понимает, задает тысячу вопросов и обещает сейчас же найти меня. Пока я жду подругу в коридоре, понимая, что время до экзамена существенно сократилось, в голове у меня то и дело появляется образ Лестерса. С одной стороны, он надменный козел, который теперь раздражает не только Лилит, но и меня. А с другой, наверное, ему тяжело живется под столь пристальным постоянным вниманием, в плену объективов, направленных со всех сторон. Звездам тоже нужна свобода – даже если эта звезда тусклая. И я почему-то начинаю понимать Октавия, одного из музыкантов «Красных Лордов», который никому и никогда не показывает свое лицо. Столь пристальное внимание лишь со стороны кажется чем-то невероятным, однако на деле эта обратная сторона славы слишком утомительна.
Лилит находит меня через десять минут – она запыхавшаяся и раскрасневшаяся. С огромными глазами, в которых плещется любопытство, она начинает допрос, и приходится все рассказать ей в самых мелких деталях. Она не верит в происходящее и ей одновременно, как и мне, смешно.
- Будет, что вспомнить, - подытоживает она, и я понимаю, что эту историю скоро в различных интерпретациях услышит половина школы. Но тут же улыбка исчезает с ее лица, и между бровей появляется хмурая черточка. – Слушай, Санни, а он сильно на нас разозлился, да? Вот же придурок – подслушал чужой разговор и обиделся.