Отец откидывается на спинку кресла и внимательно смотрит на Диану.
- Здравствуй, папа, - говорит она, стараясь, чтобы ее голос звучал спокойно. Он лишь кивает ей и делает жест рукой, предлагая присесть. Диана послушно садится, складывая руки на коленях. Кресло красивое, но неудобное: низкое, какое-то шаткое, ужасно мягкое – кажется, что куда-то проваливаешься. В нем некомфортно сидеть, постоянно скрипит кожа, и почему-то начинаешь ощущать себя ничтожно маленьким – особенно по сравнению с отцом, кресло которого намного выше.
Диана вспоминает, что мать говорила, что во всех кабинетах отца для посетителей предусмотрены именно такие кресла. Они должны почувствовать себя максимально неуютно и даже ничтожно. Кажется, эта хитрость работает, и девушка начинает нервничать сильнее.
- Надеюсь, ты будешь предельно честна, дочь, - говорит отец. Его голос – глубокий и громкий, в нем слышатся привычные властные нотки. Кто-то находит этот голос красивым, но Диану он раздражает. Все в нем ее раздражает, хотя многие находят, что они похожи. Отца считают привлекательным мужчиной, высоким и поджарым, хотя ему почти шестьдесят. Он следит за здоровьем – у него целый штат высококвалифицированных врачей, однако не опускается до пластики или иных попыток омолодиться, считая это слишком жалким. У него наполовину седые волосы и морщины, однако, взгляд – цепкий и пронзительный, подбородок – волевой, а руки, обвитые венами, – все еще сильные.
- Что случилось, папа? – спрашивает Диана удивленно, и у нее хорошо получается сыграть эту эмоцию – отец приподнимает бровь.
- Я думал, ты сама хочешь рассказать об этом, - говорит он спокойно. – Ты ведь знаешь, что твой отец – как священник. Готов выслушать любое покаяние. В любом грехе.
Его темные глаза гипнотизируют Диану, он даже подается вперед.
Она понимает, что он имеет в виду – лучше самой признаться во всем, рассказать, не дожидаясь, когда это сделает отец. И тогда (может быть) наказание будет не столь суровым. Это как прийти с повинной.
И Диана решается.
Она медленно закатывает рукав черной водолазки и демонстрирует отцу сердце на предплечье, думая о том, что ей повезло – полутьма скроет многое.
Отец вздыхает и снова откидывается на спинку кресла.
- Прости, папа, - говорит Диана, опуская глаза. – Я сделала это по глупости. Я сведу. Прости.
- Зачем? – только и спрашивает он, поглаживая переносицу.
- Я думала, это модно, - голос девушки тих, хотя она готова кричать.
- Я столько раз говорил, как меня раздражают все эти девки с разукрашенными лицами и наколками, - отец качает головой. – Но ты решила, что мои слова – пустой звук, дочь. Жаль, что ты так неуважительно относишься ко мне.
Он всегда говорит так – дочь, никогда не называет ее по имени. Никого не называет, кроме Аарона.
- Я поступила очень глупо и опрометчиво, поддалась моде – у многих моих знакомых есть татуировки, - говорит слова матери Диана, хотя все внутри у нее протестует. – Не знаю, что на меня нашло. Это было как вспышка. Мне так стыдно, папа.
И опять в ее голосе – искренность. Она – хорошая актриса.
- Значит, стыдно, - вздыхает отец, переплетая пальцы на животе.
- Да… Я просто дура. Ты был прав, - говорит Диана, подпуская в голос слезы. – Это не красиво и больно. Просто мне хотелось стать яркой… Не знаю, как это объяснить.
Немного боли в голосе не помешает. Люди любят чужую боль. Она кажется им предвестником искренности.
- Ты считаешь себя недостаточно… яркой? – переспрашивает отец. Диана снова кивает. Ей кажется, что она слышит изумление в его голосе.
- Иногда мне кажется, что люди вокруг общаются со мной только потому, что я – дочь Николаса Мунлайта, - отвечает она.
Отец любит эту тему, и Диана это прекрасно знает.
Он вздыхает и качает головой.
- Если тебе так кажется – а тебе не кажется, так оно и есть – то ты должна видеть несоответствие.
- Какое? – спрашивает она медленно.
- Дочь Николаса Мунлайта не может быть не яркой, - уверенно заявляет он. – Знаешь, что блестит ярче всего? Золото. Деньги. И глаза, которые их увидели, – теперь в его голосе – мимолетное презрение. – Ты априори не можешь быть не яркой, ты ведь принадлежишь…
Диана думает, что отец скажет «мне», но он говорит, усмехаясь:
- …семье Мунлайт. Ты и твои деньги сияют ярче солнца. Было бы неплохо, если бы ты запомнила эту простую истину. Деньги – наш свет. А тот, кому они принадлежат, - солнце. Все просто.