– Так, – сказал Норман, – смотри прямо сюда.
Я была в очках и не понимала, как он проследил направление моего взгляда. Норман сидел на другом конце комнаты на ящике из-под молочных бутылок, удерживая на коленях альбом для эскизов. Рядом с ним стояла банка из-под кофе с разноцветными карандашами различных размеров, которые он постоянно менял, будто никак не мог подобрать идеальный.
Я вдруг осознала, что все его внимание будет сосредоточено только на мне одной. Хорошо, что мне было за чем спрятаться.
– Подбородок выше, – говорил Норман, выбирая очередной карандаш и, прищурившись, глядя на меня. – Не так высоко. Да, хорошо. Так и сиди.
У меня уже затекла шея, но я не сдавалась. Смотрела на Нормана, будто видела его впервые. Я не могла сказать, когда произошла эта перемена. Может, когда я увидела, как он склонил голову, лишь иногда поднимая темные глаза и обводя меня быстрым взглядом, будто впитывая мой образ. Или когда я стала наблюдать за его руками: я видела, как эти руки переворачивают бургеры, ловят кота, держат фаршированное яйцо и даже обнимают – но теперь, воссоздавая меня медленными, осторожными движениями, они казались совсем другими. Я слышала лишь шорох карандаша на бумаге и свое дыхание. Странное было ощущение – сидеть вот так перед Норманом. Это был не просто какой-то ленивый хиппи Норман, а парень с глубоким взглядом карих глаз, который наблюдал за мной и – может, Изабель права – думал…
– Не тереби кольцо, – тихо попросил он, не отрывая взгляда от альбома, где он растушевывал большим пальцем черный штрих.
– Я не тереблю, – машинально ответила я и смутилась, будто Норман мог прочитать мои мысли.
Господи, это же просто Норман!
Он бросил на меня быстрый взгляд, и я вдруг испугалась, что произнесла это вслух.
– Что-то не так, – неожиданно произнес Норман, все еще глядя на меня.
– Что? – откликнулась я. – Что такое?
Норман встал, отложил альбом и пересек разделявший нас ковер. Что-то внутри меня подпрыгнуло.
– Не двигайся, – сказал он и протянул руку, чтобы заправить мне за ухо прядь волос и провести большим пальцем по моей щеке.
Всего одно движение – оно ничего не значило, правда. Но когда Норман вернулся к наброску, я почувствовала, как что-то пронеслось сквозь меня, и прикрыла за стеклами очков глаза. Я вспоминала, как Норман подается вперед, не сводя с меня взгляда, и прикасается к моему лицу.
– Подбородок выше! – велел он. – Посмотри на меня, Коули.
Я глубоко вздохнула, пытаясь успокоиться. Это было просто нелепо. Мира бы нашла происходящему какое-нибудь астрологическое объяснение – например, особая фаза луны, провоцирующая роды и выгоняющая оборотней на улице.
Точно. Дело было в ней. Что-то творилось с луной.
– Подбородок выше, – повторил Норман, растушевывая линию.
– Извини.
Через полчаса зазвонил телефон. И еще раз. И еще.
– Не хочешь снять трубку? – спросила я.
– Нет.
– Почему?
– Выше подбородок, Коули!
Телефон снова зазвонил. Это был старый дисковый аппарат, и звонок у него был оглушительный – обычно я слышала его даже через два этажа. Еще один звонок, и механический голос Нормана предложил абоненту оставить сообщение.
Сам Норман продолжал рисовать, не обращая внимания. Раздался гудок, и автоответчик смолк. Я подумала, что звонящий повесил трубку – и тут кто-то прочистил горло, будто собираясь что-то сказать.
Норман не сводил глаз с эскиза. Человек на том конце провода снова откашлялся, и я увидела, что Норман задержал карандаш над бумагой, будто ожидая чего-то.
Щелчок. Короткие гудки. Норман вернулся к работе.
Мы молчали по меньшей мере минут пять, прежде чем я не выдержала и спросила:
– Кто это был?
– Где?
– В телефоне! Это какой-то розыгрыш? – Нам с мамой постоянно звонили шутники, с тех пор как рекламный ролик Кики начал набирать популярность. Кроме того, по неизвестной причине мама пользовалась успехом у заключенных. – Тебе часто так звонят?
– Выше подбородок, – сказал он, растушевывая следующий штрих. – Глаза на меня.
Я изменила позу и выпятила подбородок.
– Ты вообще не собираешься мне отвечать?
– Нет, – спокойно сказал он.
– Знаешь, если это розыгрыш, то звонок можно отследить, – заметила я. Говорить с задранным подбородком было трудно. – Это не так уж сложно…
– Я знаю, кто это! – перебил он, наклоняя альбом.
– Серьезно? Кто?
Молчание.
– Норман!
Он отложил альбом и бросил карандаш в банку из-под кофе.
– Послушай, Коули, – сказал он. – У тебя разве нет вещей, о которых ты предпочла бы не говорить?