Я снова села и надела солнцезащитные очки. Мы оба молчали.
– Похоже, – внезапно проговорил Норман, – я единственный из детей в нашей семье не делаю в точности то, что распланировал папа. Все, что касается искусства, его возмущает – так всегда было. В представлении отца искусство – это бархатные картины с собаками, играющими в покер.
Я улыбнулась. В открытую дверь веял бриз, раскручивая угломеры. Они со звоном задевали другу друга и линейки, а Норман смотрел на них, качая головой.
– Мне очень нравится, – тихо промолвила я, показав на мобиль.
– Правда? – отозвался он. – Геометрия была единственным предметом, который мне нравился в школе – ну кроме ИЗО. В ней есть нечто ровное и приятное. Все эти теоремы и аксиомы… Никаких сомнений.
– Понимаю.
– Мне нравилось, что на геометрию можно положиться – она всегда остается неизменной, – продолжил Норман, расслабленно держа кисть и не отрывая взгляда от мобиля, который все вращался и вращался над нами. – К ней можно вернуться через миллион лет и найти ее такой же, какой оставил.
Он посмотрел на меня и улыбнулся.
– Мне это нравится, – сказал он.
На минуту воцарилась тишина, нарушаемая только шорохом листьев за окном. Я чувствовала, что ответственность за произошедшее лежит на мне, и мне хотелось как-то сравнять счет. Иногда заслужить нужно не только улыбку.
– Норман!
– Да? – Он потер глаза. Было поздно. Но я должна была что-то сделать. Я прикоснулась языком к колечку в губе и глубоко вздохнула. – Помнишь, когда мы начинали, ты спросил, есть ли что-то, о чем я не хочу говорить?
Норман вытер кисть об свою рубашку:
– Да.
– Ну у меня есть кое-что. – Я сняла очки. – То, какой ты меня видишь этим летом, – это ненастоящая я. По крайней мере, раньше я была не такой.
Он приподнял брови.
– Дело в том, – медленно продолжила я, трогая выцветшую синюю обивку, – что дома меня все ненавидят.
Я ожидала, что Норман меня остановит, но он молчал. Хотела, чтобы появилась Мира и увела меня, как она сделала это на базаре, спасая от слов, которые готовы были сорваться с языка. Но сейчас я была одна.
– Раньше я была очень толстой, и мы постоянно переезжали с места на место, пока не оказались в Шарлотте. И там кто-то пустил слух, будто я переспала с одним парнем, хотя этого не было. Я его даже не знала. Мы просто говорили, и…
– Коули!
На улице снова поднялся ветер – я слышала, как звенят музыкальные подвески Миры.
– Ничего не было, но на следующий день все начали меня обзывать. Поэтому я была такой грубой, когда ты встретил меня на вокзале в первый день. Я не привыкла, чтобы люди вели себя со мной дружелюбно.
– Тебе не следует все это рассказывать, – тихо заметил Норман.
– Но я хочу! Ты единственный, кому мне когда-либо хотелось рассказать об этом.
Я все еще не могла взглянуть на него, даже когда он вышел из-за мольберта.
– Коули!
Я покачала головой.
– Это настоящая я, Норман. То есть я не делала того, что они говорили. Но для них я всегда была – и остаюсь – потаскухой.
На последнем слове я чуть не задохнулась. Словно оцарапала горло, выталкивая его из себя.
– Коули! – Я чувствовала на себе взгляд Нормана – так близко он находился.
– Им плевать, как по мне это ударило. А меня это почти убило.
– Но не убило, – сказал он, а потом протянул руку и приподнял мой подбородок, заставляя меня посмотреть на него. – Ты всегда знала правду, Коули. Вот что имеет значение.
Я вспомнила прошлый год – все оскорбления и ужасные события, будто с мясом вырывавшие куски меня.
Лицо Чейза Мерсера в свете фонарика, когда он уже спешил от меня отстраниться.
Каролина Доуз с подружками в спортивной раздевалке, хохочущие в голос, пока я, отвернувшись, пытаюсь переодеться.
Человек в тату-салоне, склоняющийся надо мной с иглой – будет больно, – прежде чем я закрыла глаза.
Моя мама, сидящая напротив меня за кухонным столом в нашем новеньком доме и умоляющая рассказать, что случилось.
Мое сердитое лицо, отражающееся в окне поезда, отправляющегося в Колби – последнее место, где я хочу находиться.
Сидя во вселенной Нормана, я почувствовала, как эти картинки завертелись вокруг меня, все быстрее и быстрее, и я сжала пальцы, пытаясь удержать их. Вихрь становился все сильнее, унося образы с собой, ничего не оставляя позади. Мы сидели вдвоем, неподвижные в эпицентре шторма.
Я вцепилась в кресло и закрыла глаза. Норман прав: я действительно всегда знала правду. Я несла ее возле сердца, как щитом оберегая самое сокровенное.