Я знал, куда нас отведут.
4
Удар мечом
К павильону Анкокудэн вели четыре широкие ступени из белого камня, а малую крышу над входом поддерживали четыре колонны — напоминания о четырёх благородных истинах. Выше располагалось Колесо Учения с двумя газелями по бокам.
Увы, разглядеть всё в подробностях и восхититься должным образом нам не дали: сёгун быстрым шагом вошёл, нет, вбежал в храм, и нам пришлось поспешить за ним. Я не оговорился: павильон Анкокудэн фактически представлял собой отдельный храм, вдвое больший, чем хорошо знакомый мне храм Вакаикуса. Про внутреннее убранство и говорить нечего: роскошь? Здесь она выглядела на удивление уместной.
Утончённость. Соразмерность. Благоговение.
При взгляде на позолоченный задник ажурной ковки за спиной будды Амиды — солнечный диск, окружённый облаками, похожими на пышные соцветия — возникала мысль не о богатстве, а о восходящем солнце истины. Этому способствовало и слабое сияние, которое вопреки всему исходило от тёмной статуи будды.
На стенах — панели с расписными орнаментами: птицы, листья, цветы — символы жизни и возрождения. Живые цветы в вазе. Десятки горящих свечей. Семь чаш с дарами: вода питьевая, вода для омовения, вода душистая, как символ преданности…
Тлеющие благовония.
Смешиваясь под сводами, запахи рождали дивный аромат. Должно быть, так пахнет умиротворение. Вдыхая его, хотелось отринуть все тревоги, сесть в позу для сосредоточения, смежить веки, успокоить сердце — и устремиться духом и разумом туда, где ждёт нас само милосердие в облике будды.
Похоже, дух того человека, кто застыл перед алтарём на дзабутоне — квадратной подушке для медитации — пребывал сейчас в этих благословенных краях.
— Эй, монах!
Сёгун в раздражении шагнул ближе к святому Иссэну. Протянул руку, желая грубо встряхнуть старого настоятеля за плечо, но в последний момент передумал.
— Третий день сидит! — обернулся Кацунага к нам. — Или четвёртый? Не помню. Сидит и молчит! Заснул, что ли? Ему велено было просить Амиду, а он… Хоть бы колотушкой погремел, что ли!
«Он не спит», — хотел доложить я сёгуну, но промолчал. Что-то смущало меня, раздражало, как соринка, попавшая в глаз. Поза святого Иссэна? Не раз и не два я заставал старика погружённым в медитацию. Он всегда выглядел полностью расслабленным. Сейчас же…
Напряжение.
Я впервые видел святого Иссэна напряжённым. Казалось, под рясой он весь одеревенел, сделавшись копией чёрной статуи.
— …я не намерен более терпеть подобное неуважение! Эй, монах! Обращаюсь к тебе в последний раз! Отвечай: будда Амида услышал твою молитву? Внял ей?!
Вопросы сёгуна остались без ответа.
— Молчишь? Что ж, у меня есть верный способ это узнать!
Сёгун повернулся к нам. С опозданием я отметил, что свита предусмотрительно осталась снаружи. Лишь вчерашние знакомцы — Тадамунэ и Кейдзи — замерли в дверях, охраняя вход. Оба тоже прикидывались статуями, стараясь не дышать.
Кацунага посмотрел на меня. На Сэки Осаму. На меня. На старшего дознавателя. Снова на меня. Я взмок под одеждой, несмотря на утреннюю прохладу.
— Ты! — указал он на господина Сэки.
Меня задела вульгарность обращения. И стыдно признаться, но я испытал облегчение от того, что сёгун обратился не ко мне.
— Да, великий господин!
— Отруби голову этому строптивому монаху!
— Отрубить? Голову?!
— Ты что, оглох? Не слышишь приказа?
— Отрубить голову святому Иссэну?!
Сэки Осаму из всех сил старался не выказать ужас, объявший его. С выражением лица и дрожью рук ему справиться удалось, но голос и мертвенная бледность, мигом залившая лицо, выдавали старшего дознавателя, как свидетели преступления на допросе.
Не думаю, что я выглядел лучше.
— Да, болван! Отруби монаху голову. Немедленно!
Сёгун шагнул к господину Сэки, быстрым движением извлёк из ножен меч — и, полюбовавшись игрой отсветов пламени на клинке, протянул меч старшему дознавателю.
— Выполняй!
Сэки Осаму с поклоном принял меч на предплечья. Отступил назад, ещё раз поклонился и крепко взялся за рукоять обеими руками. Я увидел, как побелели костяшки его пальцев, — старший дознаватель сжал рукоять меча с такой силой, словно это была последняя опора, что удерживала его в мире живых.
В какой-то мере так оно и было.
Он сделал шаг к неподвижному настоятелю. Ещё шаг. Ещё. Остановился. Поднял меч. Постоял с занесённым для удара клинком — и опустил меч.