Выдернув рукоять плети, я ударил ещё раз, и снова ощутил, как плоть поддаётся под напором, пропуская оружие внутрь тела. Новый крик вторил новому ранению, сотрясая и попрыгунчика, и меня.
Лишь теперь я испугался, что убью его. Идея спуститься в ад, как и положено убийце, внезапно показалась мне привлекательной, особенно в сравнении с реальностью проклятого тупика. Но мысль о том, что моё тело займёт прыгун с печатью на лбу, была невыносимой.
Меня отпустили. Я упал, больно ударившись копчиком.
Попрыгунчик прижимался спиной к забору, делая странные движения вытянутыми руками. Много позже я сообразил, что он пытался прижать ладони к животу — и не мог. Из ран, пятная вспоротый в двух местах халат, вяло сочилась густая и вонючая слизь, ничем не похожая на человеческую кровь.
— Не надо, — сказал попрыгунчик.
Голос его был обычным голосом пожилого, смертельно испуганного человека, дребезжащим от испытанного потрясения. Думаю, он бы упал, если бы не забор и негнущиеся колени.
— Прошу вас, не надо. Я хочу освободиться, но не таким образом. К тому же, это опасно не только для меня, но и для вас. Вы знали, да? Знали, что надо делать? Подготовились заранее?
Он хрипло рассмеялся:
— Такой молодой! Откуда вы узнали?
Попрыгунчик во все глаза смотрел на плеть в моих руках. Я тоже опустил взгляд на плеть. Нет, не на плеть. Тот предмет, что я выхватил из-за пояса, думая, будто взялся за оружие, был кисточкой для туши, спрятанной в деревянный футляр.
Подарком гейши.
— Суга? — внезапно воскликнул Исиба-старший.
Вопль его клокотал от ярости.
С превеликим трудом я обернулся. Оказалось, Исиба уже сорвал с безликого и шляпу, и тряпки, скрывающие лицо. Сейчас он с изумлением глазел на это лицо, самое простецкое и ничем не примечательное.
— Суга Такуми, надо же! Всё-таки ты?
— Чтоб ты сдох, Исиба, — печально отозвался тот. — Вечно лезешь, куда не просят…
4
Мы ищем место
Мне стыдно вспоминать о том, что было дальше.
Мы сидели, привалившись спинами к забору, что огораживал заброшенный дом, и глухой стене тупика, — лишь попрыгунчик стоял, но тоже опершись о забор — и спорили до хрипоты. Спор был единственным, на что у нас ещё хватало сил, но никто не хотел показать, что измучен до предела, а посему старался победить хотя бы в словесной схватке.
Я утверждал, что пленников необходимо доставить в полицию. Да, ближайший участок закрыт на ночь. Да, остальные участки тоже закрыты. Ничего, мы разбудим сторожей. Утром начальник участка устроит арестантам хороший допрос — в нашем, разумеется, присутствии. А если сторожа откажутся открыть участок, то у меня есть знакомый ёрики, и уж он примет любого, кого я приведу, хоть у себя дома.
Вести пленников в дом моего приятеля Комацу Хизэши было идеей донельзя глупой, нарушающей все границы пристойности. Но я ничего не мог с собой поделать. Мне до одури хотелось сбагрить это дело на кого-нибудь другого — и забыть о нём навеки, оставить в прошлом, а если и остаться частью дела, то простым свидетелем, и никем иным.
Стыдно, не спорю. Каюсь.
Широно кряхтел и возражал. Он настаивал на том, что пленников надо доставить в нашу управу. Да, управа закрыта на ночь. И ворота заперты, да. Ничего, мы разбудим и внешний караул, и сторожей. А утром проведём допрос, возможно, даже в присутствии господина Сэки. Заявление о фуккацу было подано и принято по всем правилам, значит, наша святая обязанность — продолжить дознание, чем бы оно нам ни грозило, и довести его до конца, даже если в итоге выяснится, что служба Карпа-и-Дракона не имеет к происходящему никакого отношения.
Драться до последнего. В этом был весь Широно.
Исиба требовал идти к нему домой. Зачем будить сторожей и учинять переполох? Запрём пленников в свободной спальне и обождём до утра, а там и решим на свежую голову, что делать дальше. Пока же утро ещё не наступило, можно провести хороший допрос, записав показания мерзавца Суги, которые будут, как минимум, стоить ему лицензии, а заодно выяснить, кто таков сей мерзкий попрыгунчик, откуда взялся и как посмел мешать честной торговле таким стратегически важным товаром, как рис.
Суга порывался вмешаться и предложить свой вариант развития событий, но его осаживали, приказывали заткнуть пасть — и сообщали, что его мнение последнее, что нас интересует.