План был прост и осуществим, и он не выдержал столкновения с действительностью, как и все планы такого рода. Носильщики не пришли в дом семьи Суга в указанный час. Старый Суга не знал, в чём причина — то ли носильщики решили не рисковать, то ли по здравому размышлению побоялись осквернить себя прикосновением к умершему, а может, просто перепились, потратив задаток в харчевне, и заснули под столом.
Так или иначе, но нести труп стало некому.
Время шло. Близился рассвет. Лодка ждать не станет, понимал старик. Ещё он понимал, что не справится с тяжёлой ношей в одиночку. В семье, кроме него, больше не было взрослых мужчин, — только женщины и двое мальчиков в возрасте шести и двенадцати лет. И тогда безутешный отец сделал то, что делали в подобных случаях его предки.
«Долгов много — не печалься, — говорили они, оказавшись в трудной ситуации, — блох много — не чешись».
В давние времена, если доставить на родину тело человека, умершего на заработках, было некому, кто-нибудь, кто знал три вопроса и семь ответов, делал амулет — печать, исписанную секретными иероглифами — и приклеивал его на лоб покойнику. Призванная волшебством, душа возвращалась в остывшее тело, и остатки жизнетворной Ци вновь начинали циркулировать в отведённых для них каналах.
Кён-си — так называли поднятых на кантонском диалекте.
Живой мертвец вставал, и ему приказывали самостоятельно отправиться в родные края для захоронения. К сожалению, суставы мёртвого тела закостеневают. Двигаться кён-си мог лишь прыжками на двух ногах, вытянув вперёд руки для равновесия. Да и облик его менялся — невесть откуда брались старомодные халат и шапка, будто у чиновника или учёного мужа древности, с затылка свешивалась до пят длинная коса, кожа делалась белой с лёгкой прозеленью, а на пальцах отрастали длинные крючковатые ногти.
Некоторые перемены были к лучшему — разум кён-си делался острее и сообразительней, чем даже при жизни.
В дороге он скрытно передвигался ночами, избегая встреч с людьми, а днём прятался от солнечного света в пещерах и других укромных местах. Встречи с людьми ему были противопоказаны и по особой, не слишком приятной причине — сказывалась нехватка Ци, и кён-си инстинктивно жаждал пополнить запасы за счёт живых. Во время еды он терял контроль над собой и вполне мог — если его не останавливал хозяин, создатель кён-си, или глава семьи создателя! — прикончить свою жертву.
Главным стремлением кён-си было достойное захоронение в родной земле, а вовсе не преступное продление своего существования. Еда — дело низменное, хоть и необходимое, в отличие от целей высоких и благородных. Поэтому он и избегал людей, справедливо полагая, что остатков Ци ему хватит на дорогу, а дальше — не его забота. Главное, что печать с него в итоге сорвут, обряды проведут — и можно будет упокоиться с чувством выполненного долга.
Лежи себе в могиле! Чем плохо?
Всяко лучше, чем прыгать по ночам.
— Скачи! — сказал отец поднятому сыну. — И поторопись, нас ждут.
— Да, отец, — согласился сын.
Он уже знал, что произошло. А кто бы на его месте не знал?
Новый план был не очень-то прост, но тоже хорош и осуществим, и тоже провалился. Покойный Тацуя Суга успешно допрыгал до побережья, сопровождаемый отцом, где лёг в условленном месте на землю, дал завернуть себя в покрывало, — и отец с сыном стали ждать контрабандистов.
Лодка не пришла, как ранее не пришли носильщики.
Когда все допустимые сроки истекли, безутешный старик велел сыну прыгать обратно в город. Там, дома, в тишине и покое, Суга собирался снять с кён-си властную печать, вернув мертвецу его обычный облик, и заняться обустройством похорон в Акаяме.
— Жаль, — грустно сказал Тацуя. — А что поделаешь?
И поскакал назад.
Дома старик протянул руку к печати — и отдёрнул её, вздрогнув от ужасного подозрения. Он уже знал про новый закон будды Амиды, хотя ещё и не сталкивался напрямую с его проявлениями. Что, если снятие печати Амида расценит, как убийство? Мало ли что мертвец до того успел скончаться от болезни?!
Печать наклеена, труп восстал. Значит, к нему вернулась жизнь.
Сорвёшь печать — отнимешь жизнь.
Отправиться в ад и отдать своё тело сыну? Старый Суга и рад был бы пожертвовать собой ради воскрешения сына и наследника, но в данном случае он знал три вопроса — и ни одного точного ответа. Есть ли корысть в таком поступке? Наверное, есть, и тогда сын-перерожденец станет презренным каонай. Безликий не может быть главой торгового дома. Есть ли польза для сына в дряхлом, изношенном теле отца? Может, и есть, но это ненадолго, и в самом скором времени сын последует за отцом. Старость есть старость, как ни крути. И наконец, выживет ли семья, если старшие мужчины уйдут из жизни, считай, подряд, один за другим?