То, что нужно.
— Вовремя успел, — похвастался Широно. — Они думали в уксусе вымочить, а потом решили, что только даром уксус переведут. Выкидывать собрались, а тут я.
Он подбоченился свободной рукой:
— Даром отдали!
— А теперь, — велел я, забирая свёрток, — поймай-ка мне эту брехливую тварь.
И крикнул вслед, видя, что помощник берётся за боккэн:
— Целой и невредимой!
Я ничего не стал объяснять, а Широно — спрашивать.
Нырнув в дом Суга, он вскоре вернулся с покрывалом цвета дубовой коры. Пока Широно отсутствовал, Кома-ину в возбуждении бегала взад-вперёд, строго выдерживая расстояние в пять шагов, разделявшее нас. Лаять собака прекратила, лишь ворчала и косилась на меня. Она без сомнения учуяла мясо и теперь разрывалась между желанием заполучить лакомство — и тем, что желаемое находится в руках ненавистного Торюмона Рэйдена.
Когда Широно направился к ней с покрывалом в руках, Кома-ину попятилась. Однако удрать не спешила: от рук этого человека явственно пахло всё тем же тухловатым мясом, а в списках собачьих врагов Широно, в отличие от меня, не значился.
Может, он тоже благодетель?
Широно наступал, собака отступала, пока не упёрлась задом в забор. Тогда Широно присел на корточки и дружелюбно протянул руку вперёд. Кома-ину вжалась в доски забора так, словно намеревалась просочиться в щель. Ничего не происходило, и в конце концов, не в силах устоять перед искушением, собака потянулась к протянутой руке.
В тот же миг Широно быстрым движением накинул на неё покрывало. Подхватил, обмотал, спеленал. Свёрток в его руках бился, трепыхался и брыкался так, словно Широно поймал не собаку, а крохотную лошадь. Жертва насилия захлёбывалась истошным лаем, но к счастью, плотная ткань глушила звук — иначе мы имели бы все шансы оглохнуть.
— Отличная работа, — похвалил я. — За мной.
И направился к погребу.
Под землёй обнаружилось целое собрание народа. Там были не только дедушка Тацуя и святой Иссэн, но также Суга с женой — та принесла мужчинам рис с овощами и холодный «чай» из обжаренных зёрен ячменя. Забыв о еде и беседах, все в изумлении воззрились на нас. Ну да, входят два самурая, каждый со свёртком: из одного капает и воняет, другой лает и вырывается.
Это я не про самураев. Это я про свёртки, если что.
Выигрышная сцена для комедии. Впрочем, мне было не до смеха. Мне не нравилось то, что я собирался сделать. Но другие варианты мне нравились ещё меньше.
— Всем выйти, — приказал я без объяснений.
Никто не посмел ослушаться. Даже святой Иссэн, хоть и был не только моим наставником, но и моим начальником.
— Тацуя-сан, вы останьтесь.
Мог бы и не уточнять. Сейчас день.
Подождав, пока за ушедшими людьми опустится крышка люка, я обернулся к Широно.
— Выпускай.
Широно развернул покрывало, встряхнул — и на пол выпала Кома-ину, оскорблённая до глубины души. В замкнутом погребе стало так шумно, что хоть уши затыкай! Крутнувшись пару раз вокруг себя, псина забилась в угол, дрожа всем телом.
— Ложитесь, Тацуя-сан.
— Зачем? — удивился кён-си.
— Выполняйте, что я говорю, и не задавайте вопросов.
Тацуя лёг, вернее, упал на спину. Его руки торчали вверх, к потолку, словно дедушка готовился поймать небесный дар, который вот-вот на него упадёт.
— Нет, так не годится. Повернитесь набок, лицом ко мне.
— Зачем всё это?
— Замолчите!
Он повиновался. Теперь его руки были вытянуты вдоль пола. Я присел рядом на корточки и развернул свёрток с мясом.
— Не шевелитесь.
Держа мясо через бумагу, я принялся старательно натирать тухлятиной лоб Тацуи. Вернее, не сам лоб, а бумажную печать с иероглифами. Лента печати уходила под шапку, которая плотно сидела на голове кён-си. Снять шапку? По зрелом размышлении я не стал этого делать. К чему это может привести, я не знал, а рисковать лишнего не хотел.
Едва вонючая кровь, смешанная с мясным соком, попала на бумагу, как та стала набухать, делаясь толстой и пористой. Печать всходила, словно тесто; при этом она впитывала кровь, как губка. Изменения встревожили меня, но я продолжил свою работу, морщась от усилившегося запаха.
В углу заскулила Кома-ину.
— Что вы творите?! — не выдержал Тацуя. — Это отвратительно!
— Молчать!
Промокшая обёртка прорвалась, расползлась. Пальцы погрузились в скользкую плоть. Я боялся, что меня стошнит. Ладно, уже всё готово. Печать набухла и сочилась не хуже куска мяса. Очертания иероглифов слегка расплылись. Лоб Тацуи был измазан той же дрянью, везде прилипли мелкие волокна мяса.