Тацуя лежал без движения.
Я встал, в два приёма оторвал провисший кусочек мяса, а остальное бросил Широно.
— Оставь нас.
Широно повиновался. Я ничего не имел против его присутствия, но кто-то должен был вынести мясо из погреба. Когда помощник выбрался наружу и закрыл за собой люк, я обернулся к собаке и помахал в воздухе оставшимся кусочком лакомства.
— Хочешь? Знаю, что хочешь.
И бросил мясо собаке:
— Лови!
Из моих рук Кома-ину ничего бы не взяла. А так — поймала на лету и мигом проглотила. Облизнулась, потребовала взглядом: ещё давай, злодей!
— Обойдёшься.
Я отступил назад. Поднял покрывало, вытер руки.
И принялся ждать.
Кома-ину не покидала спасительный угол, но вскоре запах сделал своё дело. Собака выбралась из убежища и настороженно, боком, готовая в любой миг отпрыгнуть, начала приближаться к Тацуе. Запах мяса манил, запах кён-си отпугивал. Я опасался, что дедушка не выдержит и вскочит. Нет, он лежал смирно, как мёртвый.
Как мёртвый, да.
Рядом с кён-си горел бумажный фонарь. По мере того, как собака подбиралась ближе, её тень на стене росла. Тень походила на льва, какими их вырезают в виде храмовых статуй.
Лев подбирался к добыче.
Наконец Кома-ину лизнула лоб Тацуи: раз, другой. Осмелев, принялась в упоении лизать лоб и печать. Сперва я не понял, что вижу, но вскоре уверился: иероглифы печати расплылись, истончились, выцвели.
Печать задрожала. В первый миг я решил, что это Тацуя трясётся, как в лихорадке. Нет, кён-си оставался неподвижен, дрожала только печать.
Что-то происходило.
Что?
В отличие от меня, Кома-ину этот вопрос нисколько не волновал. Уголок печати отклеился, и собака, опьянённая пиршеством, какое после постной монастырской кухни она и вообразить не могла, с ворчанием вцепилась в печать зубами.
Рывок!
Печать осталась в собачьей пасти.
Отскочив назад, Кома-ину принялась, увлечённо чавкая, поглощать добычу. Я же, не отрывая взгляда, смотрел на дедушку Тацую. Печать сорвана! Сейчас должно что-то произойти…
Ничего не происходило.
Чего я ожидал? Что кён-си задёргается, как в припадке? Испустит стон? Последний вздох? Рассыплется прахом? Превратится в сморщенную мумию? И в воздухе мелькнут призрачные тени освобождённых душ?
Ну хоть бы сквозняк подул!
Ничего.
Кома-ину перестала чавкать. В погребе воцарилась мёртвая тишина. Мёртвая? Просто тишина, в ней не было ничего зловещего. И знаете что? Я с облегчением выдохнул, уверившись: я всё сделал правильно.
И пропустил момент, когда тело дедушки Тацуи изменилось.
Он лежал на спине, лицом вверх. Руки опали, безвольно вытянулись вдоль тела. Ногти? Обычные, коротко подстриженные. Лицо Тацуи, вне сомнений, было лицом покойника, мёртвого человека лет пятидесяти, но умершего сегодня, а не сто с лишним лет назад. Черты заострились, и тем не менее они дышали спокойствием и умиротворением.
Сейчас Суга Тацуя был заметно похож на Сугу Такуми. Не брат-близнец, но семейное сходство было несомненным.
Одежда!
Исчезли долгополый халат, шапка с гребнем и «ушами». Заодно исчезла и коса. Тацуя был облачён в кимоно старомодного покроя. Такие я видел только на картинах. Что-то с его одеждой было не так. Что именно?
Я не сразу сообразил.
Живые запахивают кимоно направо. Кимоно Тацуи было запахнуто налево, как обряжают мертвецов для захоронения. Да, подумал я снова. Всё правильно.
Так и должно быть.
У входа в погреб собралось всё семейство, а также святой Иссэн и Широно.
— Готовьте похороны, — велел я.
Из-под земли раздался возмущённый лай.
— Чтоб тебя! Достаньте кто-нибудь оттуда эту псину!
— Вам надо вымыть руки, господин, — еле слышно сказала жена Суги. — Я принесу воды и полотенце.
3
«Повезло вам с этим делом…»
— Вот мерзавцы! — с чувством сказал секретарь Окада.
— Кто? — затаив дыхание, спросил я.
— Кто же?! — выдохнули все.
Волей случая в данный момент я оказался в канцелярии, рядом с секретарём. Волей того же случая здесь оказались архивариус Фудо, старший писец Шиничи, дознаватель Курода — и ещё куча служилого народа, отчего канцелярия стала похожа на рыбацкую сеть, раздувшуюся от богатого улова скумбрии.
Случай назывался векселями.
Сегодня Окада собирался раздать нам векселя, полученные взамен нашего жалования, — каждому соответственно его доле риса. Такой вексель можно было превратить в связки монет, заглянув в любую меняльную лавку. В других лавках вексель можно было обменять на товары — на всю сумму или со сдачей.