— Указы, они что погода весной. Каждый час — другие…
— Короче, сейчас в весёлый квартал наёмным вообще ходу нет. Под запретом! Если же личный, то с поднятыми шторками, дабы всем зевакам видно было, кто к певичкам за непристойным делом едет…
Мы гуляли.
В смысле, пили и веселились, как могли. А мы могли! Нет, не в весёлом квартале. Ещё чего! Среди бела дня?! Кто это — мы? Трое молодых самураев: ваш покорный слуга Торюмон Рэйден, дознаватель службы Карпа-и-Дракона, Комацу Хизэши, начальник полицейского участка, и Кисида Таро, судебный секретарь.
С утра я обычно не пью. Я и вечером-то не всегда пью! Просто совпало, что у нас, у всей троицы, именно сегодня оказался выходной день. А второй раз совпало, что мы волей случая встретились возле старого рынка, сразу за распродажей плетёных шляп. А третий раз тоже что-то совпало, только я уже не помню, что именно.
Хотите знать, где мы гуляли?
В идзакая — распивочной при лавке, где торгуют саке. Таких распивочных в Акаяме ещё с зимы открылось великое множество. Всё, что входит в моду, говаривал мой многоопытный отец, растёт как грибы после дождя. Хо-хо, отец знает, что говорит! Вообще-то я звал приятелей в хорошо знакомую нам лапшичную, где всё проверено, — и еда, и выпивка, и обслуживание! — но Таро заявил, что лапша ему надоела, пусть её бесы в пекле на уши наматывают, а Хизэши его поддержал.
Ну да, конечно. Лапша им надоела!
Жалованье судебного секретаря, не обременённого семьёй, вполне позволяло Таро следовать моде хоть в еде, хоть в одежде, а папаша гулящего Таро был, понимаете ли, старшим в собрании городских судей и души в единственном сыне не чаял. Что же до жалованья полицейского начальника средней руки, так оно хоть и поменьше секретарского, но на такой должности без взяток не живут.
А я что? Я тоже пошёл.
Сделал вид, что мне траты нипочём, и пошёл. Теперь жалею, да поздно.
— Он едет, а в него пальцем тычут! Имя выкрикивают!
— Знаю, говорю. Не первый день в полиции!
— А ежели знаешь, чего спрашиваешь?
— Я спрашиваю, чем дело кончилось! Домашним арестом?
— А-а! Нет, публичным выговором. С обязательством написать покаянное письмо…
— Это ещё повезло! Снисхождение проявили…
— Угу, могли и арест впаять…
— Тридцать суток, как с куста…
В идзакая пили стоя. Для тех упрямцев, кто пить ещё хотел, а стоять уже не мог, в пристройке выделили место, застеленное циновками. Ну, это не про нас. Столом нам служила пустая бочка из-под саке. Первые бутылочки, принесённые расторопной хозяйкой, мы прикончили под холодный тофу с овощами, следующий заказ — под варёные стручки фасоли (ох, и солёные!), а сейчас, обсуждая указы и паланкины, допивали уж не помню какую порцию под ломтики вяленого угря.
Дома будут ругаться, как приду.
Отец разворчится — не остановить! Матушка глянет, как припечатает. Служанка О-Сузу кинется меня раздевать-разувать, словно я и впрямь на ногах не держусь (а я держусь?). Ран? Жена начнёт меня защищать перед всеми, это точно. «Что, служивому самураю нельзя уже и с друзьями отдохнуть? Не разоримся, небось…» И от её защиты мне сделается так тошно, что хоть из дому беги.
Надо было отказаться. Надо было идти домой. Надо было сунуть дурную гордость в рукавный карман — да и вытряхнуть по пути.
Поздно.
— А помнишь, как мы сами чуть под арест не угодили?
— Не помню.
— Ну, под домашний? Тридцатью сутками не обошлось бы…
— Не помню, говорю.
— Тебе что, саке всю память отшибло? Я сейчас ещё закажу, для просветления! Вспоминай! На нас ещё этот самураишка жалобу подал. «Жену мою опозорили, желаю возмещения!»
— Жену? Опозорили?!
Хизэши крутит пальцем у виска:
— Городишь спьяну невесть что!
— А, тебя же тогда с нами не было! — судебный секретарь громко хохочет. — Это я с Таку и Хамадой цветущей сливой любовался. Мы тебя звали, а ты не пошёл. Сказался больным…
С указанными любителями поглазеть на цветущую сливу я тоже более или менее знаком.
Таку Миура служил в городской управе курьером-делопроизводителем — на эту обманчиво скромную должность брали молодых людей из малоимущих, но именитых семей, потому что бумаги они доставляли в самые знатные дома, заглядывая временами и в княжеский замок. Хамада Оридзуки также служил в управе, но не курьером, а чиновником по делам религий. Он ведал облавами на гулящих монахов и священников — вместе с полицией отлавливал нарушителей обетов, заглянувших к шлюхам на огонёк, и отправлял в храмы, к которым нарушители были приписаны, сопроводив обвинительным письмом.