Да, подумал я. Таку Миура, тебя здесь любят.
— Погодите! — спохватился преподобный Цудзи. Кажется, из нас всех он единственный сохранял трезвое соображение. — Вы что, так его вести и собрались?
— А что? — удивился Хизэши.
— Через весь город?! А если он…
— Гэра-гэра-варау! — поддержал одержимый.
И скорчил гримасу.
3
Фонарь и записка
Быстроногий Таро сбегал к мосту и нанял паланкин.
Завидев издалека нашу примечательную компанию, носильщики уверились, что самураи под хмельком собрались в весёлый квартал, забыв, что днём квартал закрыт для посетителей, а одного гуляку уже ноги не держат, вот и наняли для него средство передвижения. Потребовали не опускать шторки, согласно указу, или опустить, укрывшись от чужих глаз, но за дополнительную плату.
Разглядев нас получше, носильщики засомневались насчёт весёлого квартала. Узнав же, кто их нанял — полиция, суд, служба Карпа-и-Дракона и духовенство в одном, так сказать, горшке! — носильщики сбежали бы прочь, плюнув на возможность заработка, когда б не тяжёлый паланкин и страх наказания.
За неподчинение властям можно и в тюрьму угодить.
— Куда? — изумился старший, узнав адрес доставки.
— В храм Каннон, — повторил я.
Преподобный Цудзи кивнул, подтверждая.
— И шторки задёрни, — буркнул Хизэши, награждая носильщика подзатыльником. — Нечего тут глазеть!
Паланкин, подумал я. Всё началось с рассказа о паланкине, и вот — опять паланкин, шторки, носильщики из-под моста. Знак? Знамение? Хочется верить, что доброе.
Дорога обошлась без приключений. Не желая заходить на территорию храма, носильщики высадили нас — в смысле, одержимого Таку — у ворот. Дальше он шёл, подхваченный с двух сторон Таро и Хизэши, и даже не шёл, а висел у них на руках, подогнув ноги, и блаженно ухмылялся, словно был беззаботным облаком и парил в небесах.
За входом нас встретил пруд с карпами — радужными, жирными, ленивыми. Предложи им кто-нибудь выйти в драконы, двинувшись против течения, — карпы засмеяли бы глупца. Всё, что они предприняли, так это подплыли к краю пруда и сделали рты колечками, рассчитывая, что мы насыплем им крошек.
На декоративном мостике, перекинутом через пруд, выгибала спину рыжая кошка, полностью копируя изгиб моста. Нами она пренебрегла, следя за рыбой.
Мы прошли дальше по мощёной дорожке, отделявшей сад камней, маленький и аккуратный, от другого сада, где росло множество слив. Сливы, вновь подумал я. Всё началось с рассказа о цветении сливы, и вот — опять сливовые деревья. Знак? Знамение?
Опять же, карпы…
Что за чепуха лезет в голову!
В храме нас встретила статуя Каннон. Богиню милосердия и спутницу будды Амиды вырезали из камфорного дерева и покрыли позолотой — давней, изрядно стёршейся со временем. На помосте по обе стороны от Тысячерукой стояли статуи поменьше — помощники богини, стражи и защитники. Среди них я с нескрываемой радостью обнаружил своего небесного тёзку, бога-громовика Рэйдена, и снова подумал о знаках, преследующих меня сегодня, как охотничьи собаки — оленя в горах.
Неудачное сравнение, знаю.
Неблагоприятное.
Перед алтарём висел красный фонарь огромных размеров. С его боков свешивалось множество тонких верёвочек, усеянных записками, трепещущими на сквозняке. Когда одержимый увидел этот фонарь, он прямо застонал от восхищения. Блаженство сочилось из всех его пор, Таку стал проседать в руках товарищей, как если бы стал тяжелей вдвое, втрое, — и его в результате пришлось посадить прямо на пол.
На наше счастье, посетителей в храме не было, зал пустовал.
— Это записки с просьбами, обращёнными к богине, — преподобный Цудзи кивком указал на фонарь. — Их пишут прямо здесь или приносят с собой, а потом приклеивают к верёвочкам. Сейчас я напишу записку, где буду просить милосердную Каннон изгнать чуждый дух из тела вашего друга. Как его зовут?
— Таку, — ответил судебный секретарь. — Таку Миура.
— Очень хорошо. Или, может быть, вы сами хотите написать записку?
— Благодарю, не стоит, — отказался я. — Мы полностью доверяем вам.
— Как вам будет угодно.
Подойдя к столику с письменными принадлежностями — я поначалу и не заметил этот столик! — монах обмакнул кисточку в заранее разведённую, не успевшую засохнуть тушь и стал быстро-быстро писать. Мне хотелось подойти, прочесть записку, но я решил, что Каннон может оскорбиться таким недоверием, выказанным её служителю, и остался на месте.