— Доки-доки! — выдохнул Таку, любуясь фонарём.
Таким возгласом, похожим за звук учащённого сердцебиения, актёры выражали волнение перед выходом на сцену. Уж не знаю, что заставило волноваться одержимого, но дар обычной человеческой речи он, похоже, утратил.
— Доки-доки!
Преподобный Цудзи помахал запиской в воздухе, давая туши просохнуть, другой кисточкой взял каплю клея из баночки, стоящей рядом, смазал бумагу и направился к фонарю. Там он ловко приклеил записку к верёвочке, выказав немалый опыт, и отступил назад. Губы его беззвучно шевелились: если Цудзи читал молитву или цитировал сутру, то я ничего не слышал.
Верёвки двигались. Записки трепетали.
Одержимый счастливо засмеялся. Когда он грудой тряпья повалился набок, дёрнулся и затих, мы сперва не поняли, что происходит. Переглянулись в растерянности, уставились на неподвижного Таку, на монаха, который был растерян не меньше нашего. Хизэши опомнился первым — присел рядом с одержимым на корточки, приложил пальцы к шее. Тронул губы, пытаясь уловить дыхание; встал, бледный, как луна в тумане.
— Он мёртв, — объявил Хизэши.
— Признаков фуккацу не обнаружено, — хрипло произнёс я, борясь с сильным головокружением. — Просто умер, и всё.
Вот дурак!
4
«Кто будет писать отчёт?»
На преподобного Цудзи было страшно смотреть.
Он вздрагивал, словно лекарь всаживал в него иглу за иглой, вертел головой, как пёс, потерявший след, — и оглядывал храм, будто человек, который впервые попал сюда и дал клятву запомнить всё до мельчайших подробностей. Взгляд его то и дело обращался к Тысячерукой Каннон — и соскальзывал на красный фонарь, предназначенный для прошений.
Богиня и стражи отвечали монаху молчанием и равнодушием.
— Нет, не чую, — вдруг сказал он. — Его больше нет.
— Кого? — удивился Хизэши. — Если вы про этого бедолагу, так я ж говорю: он умер.
— Духа нет, — объяснил преподобный Цудзи. — Богиня выполнила просьбу. Шаловливый дух покинул несчастного. Храм он тоже покинул, поскольку я не отмечаю его присутствия. Богиня снизошла…
Ничего себе снизошла, подумал я, глядя на безгласный труп. Врагам моим такое милосердие!
— Он должен был прийти в себя! — не унимался монах, ломая руки в отчаянии. — Он не мог умереть! Если дух покинул его, собственная душа вашего друга должна была очиститься, а разум просветлеть. Если же отлёт духа убил его, я могу допустить лишь одно…
— Что? — выдохнули мы.
Преподобный Цудзи взмахнул посохом:
— Это значит, что души вашего друга уже не было в теле. Тело оживлял только пришлый дух, и с его уходом тело стало просто телом, — опустевшим сосудом, обычным мертвецом. Души в нём не было ещё тогда, когда мы стояли в его спальне…
— Немыслимая глупость! — отрезал я.
— Как это не было души? — поддержал Таро. — Да, он вёл себя неестественно, но душа! Куда же она делась, я вас спрашиваю?
— Я не знаю, — печально отозвался монах.
— Кто будет писать отчёт? — деловито поинтересовался Хизэши. — Состав преступления отсутствует, души не по части полиции. На меня не рассчитывайте!
— Это не фуккацу, — поспешил отмазаться и я. — Убийства не было, перерождения тоже. Все живы, вернее, кое-кто мёртв, но без применения насилия. А где там была душа, куда улетел дух, — не по нашему ведомству.
— Ну, не знаю, — возразил подлец Хизэши. — Дух в теле был? Был. Человек был живой? Живой. Дух улетел, человек неживой. Натуральное убийство, как по мне. С косвенными признаками фуккацу. Кто просил Каннон, чтобы дух улетел?
— Я всего лишь просил, — громче, чем следовало, выкрикнул монах. — Хотите сказать, что я убийца? Тогда почему моя душа ещё при мне? Будь я убийцей, душа бы покинула меня, а чуждый дух занял бы её место! Нет, я жалкий проситель, а дух из тела изгнала благая Каннон. Это она…
Преподобный Цудзи подавился словами. Лицо его стало багровым, как панцирь варёного рака. Кажется, лишь сейчас до него дошло, что обвинить Тысячерукую Каннон в убийстве, находясь в её храме, — не лучшая идея. А уж если, повинуясь закону будды Амиды, шаловливый дух захватил бы бессмертное тело богини милосердия, изгнав её собственную душу…
Не думаю, что нам понравилось бы новое милосердие.
Гэра-гэра-варау!
Нет, такое даже вообразить страшно.
— Я напишу, — буркнул Таро, прекращая наш спор. — Какое там фуккацу! Богиня как богиня, монах как монах. И тело как тело, ничего особенного. И вообще…