— С тобой всё в порядке? — спросил я. — Сходил бы к лекарю, а?
— Благодарю за заботу, господин. Я здоров. Устал очень: срочный заказ, работал всю ночь.
— Тогда идём пить чай. Восстановишь силы!
— Тысяча благодарностей! Мне, право, неловко…
— Тем не менее, я настаиваю…
Он согласился с третьего раза. Достойный человек, да.
— А ты, Ран? Уверен, все истории ты уже выслушала. Не хочешь ли теперь послушать мою?
— Я зарядила ружьё. — Ран колебалась. — Его нельзя оставлять заряженным.
Это, значит, поставить новую мишень. Прицелиться, выстрелить. Почистить ружьё после выстрела. Просто пальнуть в забор было недостойно Ран.
— Ничего не случится, если ты выстрелишь после чаепития.
— Слово мужа — закон. Я подчиняюсь.
Стараясь не хихикать, Ран тщательно загасила фитиль и поставила ружьё в стойку на веранде. По дороге моя жена всё оглядывалась. Словно опасалась, что оружие само разожжёт фитиль и примется палить почём зря.
3
«Просто взял и умер?»
— …и что, ничего не украли?
Это спросил отец, когда я описал разгром в доме Таку Миуры.
— Кажется, нет. Хизэши всё осмотрел. Что не разломали, лежало на своих местах. Хотя точно сказать не возьмусь.
— Иногда погромом пытаются скрыть кражу.
— Думаю, это не тот случай.
Семья с неодобрением косилась на отца. Ишь, перебивает! Семья жаждала продолжения. Кто я такой, чтобы спорить с семьёй?
— И тут мы обратили внимание на хозяина дома…
Все слушали, боясь пропустить хоть слово. Все слушали по-разному. Отец хмурился, складки на его лбу проступили резче. Матушка переживала, ахала: «Страсти-то какие!» Ран была невозмутима, только сжала кулаки так, что костяшки стали белыми. Каори подалась вперёд, аж дышать забыла. Ещё чуть-чуть, и названая сестрёнка сама бы нырнула головой вперёд в ужасный дом на улице Ширакава.
Вот О-Сузу, та была разочарована. Где фуккацу? Где злобные разбойники и соблазнённые девицы? Где, спрашивается, поединки, аресты, допросы с пристрастием?!
Что же до дядюшки Кэндзиро, то от горячего чая, закусок, а больше всего от моего рассказа, он заметно ожил. Не сиделось ему на месте. Щёки пылали болезненным румянцем, глаза блестели пуще прежнего.
— И что? — не выдержал он. — Одержимый не сказал ни единого слова?! Кроме дурацкого «гэра-гэра»?!
— Ни единого, — подтвердил я.
И осёкся. Ни единого разумного слова, вот ведь закавыка. Мне уже встречались люди, одержимые духами, — служба такая! — и все они изъяснялись более-менее внятно, по-человечески. А тут «О-ё, гэра-гэра-варау! Доки-доки!». Это что же получается? В Таку вселился дух-безумец?!
— Увы, — я развёл руками. — Таку Миура умер в храме Каннон, ничего нам не сказав.
— Просто взял и умер?! — старьёвщик был недоволен. — Испустил дух, и всё?
— Испустил дух?
Я криво ухмыльнулся:
— Очень точно подмечено!
— От чего же он умер?
— От того, что неведомый дух покинул его тело. А собственной души Миуры в теле не оказалось. Дядюшка Кэндзиро, тебя так взволновала эта история?
— Ещё бы! Разве ваш рассказ может оставить кого-то равнодушным? Меня с детства увлекали истории про духов и призраков. Хотя я полагал, что всё это сказки. Но смерть Миуры — чистая правда, ведь так? Мог ли я не прийти в волнение?!
— И на этом конец? — вмешался отец.
— Да, конец. Если не считать того, что город теперь полнится самыми безумными слухами. Каждый разносчик бегает и пересказывает, словно он — старая нищенка Чихэру во плоти!
— Чихэру? Она стала нищенкой?
Я с удивлением уставился на отца:
— Вы её знаете?
— Это может быть и другая Чихэру, — в отцовском голосе сквозила неуверенность. — Сейчас ей должно быть за семьдесят. Малорослая, сухощавая, нос крючком…
— Да, — подтвердил я. — Именно так она и выглядит
— Лет сорок назад, — отец сдвинул брови, вспоминая, — Чихэру жила с дядюшкой Цукасой. Я имею в виду, жила в его доме.
— С моим сенсеем? — изумился Кэндзиро.
— С ним. Он тогда был не слишком стар, и учеников не имел. Они с Чихэру не были женаты, но жили, как супруги. Лет пять или шесть, уже не помню.
— И что потом?
— Чихэру сбежала от Цукасы.
— Он её бил? Обижал? Выгнал?!
— Никто не знал, почему. А Цукаса не говорил. Теперь она, выходит, нищенка…
Кэндзиро пялился на отца с откровенным недоверием. «Сорок лет назад? — кричал его взгляд. — Вы, уважаемый, слишком молоды, чтобы хорошо помнить события того времени!» Ну да, новый старьёвщик был не в курсе истории нашей семьи. Отец-то помнить не мог, а вот бабушка, которая в один малопрекрасный день стала моим отцом, — та, конечно же, помнила.