Все понурились и закивали, соглашаясь: вы, Окада-сан, конечно же, вы! Жирная добыча в моём лице выскользнула из их сетей — и угодила прямиком в невод к секретарю.
— Хамада Оридзуки, — назвал Окада имя и фамилию. — Чиновник по делам религий. Вы были знакомы?
— Немного, — согласился я. — И что?
«А, тебя же тогда с нами не было! — всплыли в памяти слова Таро Кисиды, произнесённые им в распивочной и адресованные нашему общему приятелю-полицейскому. — Это я с Таку и Хамадой цветущей сливой любовался. Мы тебя звали, а ты не пошёл…»
Таку Миура десять дней назад умер в храме Тысячерукой Каннон при странных обстоятельствах. Что же случилось с Хамадой Оридзаки? Мои сослуживцы говорили про скалу?!
— Он бросился со скалы, — уведомил меня секретарь. — Тело нашли на камнях, прибой не унёс его в море. Позорная смерть, не правда ли? Такой способ самоубийства недостоин самурая.
— Лютня, — вмешался Широно. — Вы забыли про лютню!
— Ничего я не забыл, — осадил его Окада. — Я выдержал многозначительную паузу, и только. Да, на камнях рядом с телом обнаружилась лютня бива, разбитая вдребезги. Вероятно, господин Оридзаки играл на ней перед тем, как прыгнуть вниз.
— На биве, — возразил я, — аккомпанируют себе слепые сказители. Не могу даже представить, чтобы на ней вздумал играть молодой и зрячий самурай из городской управы. Да и то, сказители уже давно перешли на сямисэны. Кто сейчас играет на биве?
— Очень старая бива, — уточнил Окада. — Четыре струны, пять ладов, и лады довольно низкие.
— Первый лад подвижный, — влез архивариус Фудо. — Я точно знаю. Мне сообщил знакомый из полицейского участка, у него жена играет на биве. Инструменту лет сто, если не больше.
— Подви-и-ижный! — передразнил его Окада. — Какое это имеет значение? Да хоть из чистого золота! Мы говорим о самурае, кинувшемся со скалы наипозорнейшим образом, а не о чьей-то жене, играющей по вечерам для подруг или гостей мужа.
Я покраснел. Говоря о слепых сказителях, я совсем упустил из виду, что биву перехватили женщины, у которых эта лютня быстро вошла в моду. Даже ноты стали записывать на полях текста песни или речитатива.
Играют женщины. Самоубийца — мужчина. Лютню нашли рядом. Картина не складывалась, а для меня такие ситуации — словно зудит, а не почешешься!
— Никогда так не делайте, Рэйден-сан, — напомнил о себе дознаватель Курода. — Честь — единственное, что у нас есть.
— Не играть на биве? — съязвил я.
— И это тоже, — Курода был серьёзен. — Занятия, несвойственные самураям, до добра не доводят.
Впрочем, он всегда серьёзен. Дотошный в дознаниях, в жизни Курода был невыносимым занудой.
— Где Хамада покончил с собой? — спросил я. — Над морем много скал.
Широно подошёл ближе:
— Скала Дай-Доро, на запад от гавани Эносима. Знаете, где это?
Я кивнул.
Дай-Доро, подумал я. «Башня Света». Такие светильники из камня или бронзы обычно устанавливали на подходах к храмам и святилищам.
— Отличное название для инструмента, — сказал я, улыбаясь, — с помощью которого ты решил наложить на себя руки!
Шутка, как и все мои шутки, вышла неудачной.
— С Дай-Доро уже бросались, — вдруг вспомнил секретарь Окада. — Года три назад, что ли? Женщина какая-то. Может, и ещё кто бросался, не знаю.
— И что? — удивился Широно. — Если бы они вместе бросились, Хамада с этой женщиной, ещё можно было бы подумать, что это двойное самоубийство. Несчастная любовь, единство сердец!
— «Двойное самоубийство в Сонэдзаки», — поддержал его архивариус. — Приказчик и девица для удовольствий мертвы, зрители в восторге. Я три раза ходил смотреть.
Широно захохотал:
— Уси-пуси-ямабуси, злой рок разлучает нас, пусть смерть соединит… А так — мало ли кому жить надоело? К чему вы это, Окада-сан?
— Ни к чему, — буркнул секретарь. — Просто вспомнилось.
2
Встреча на берегу
Спуск с Башни Света — сущий ад.
Тропинка крутая, узкая. Камни влажные, скользкие. По левую руку — обрыв. Внизу галька да валуны. Честное слово, прыгнуть куда проще, чем идти! Раз, и никаких тебе забот. Я ещё припёрся сюда, обутый в деревянные гэта на двух высоких подставках. Для городских улиц — годится, и для того, чтобы свернуть себе шею на скалах, — тоже неплохо.
Разулся я на третьем шаге. Шёл босиком, нёс обувь в руках.
Чайки орут, оглохнуть можно. Ветер в лицо. Солнце глаза слепит. И от моря серебряный блеск. А всё равно я его приметил, ещё на полдороги. Приметил — и шёл так, чтобы, во-первых, не упасть, а во-вторых, к нему поближе выйти и не тащиться по берегу, увязая в мокрой гальке и песке.