— Не ждал увидеть вас, Таро-сан, — сказал я. — Горюете о товарище?
— Горюю, — сухо ответил судебный секретарь.
И добавил после долгой паузы:
— Я тоже не ожидал встретить вас тут, Рэйден-сан. Вам, как я понимаю, горевать особо не о ком. Вы не были близки с Хамадой. Зачем вы здесь?
Прозвучало грубо. Я не обиделся.
Сегодня Таро Кисида, любитель вызывающих нарядов, был одет едва ли не скромнее моего. Повседневное верхнее кимоно с тканым узором в виде бледно-голубых струй воды, маленькая коричневая шляпа, приколотая к узлу волос, широкие штаны, — лишь плети за поясом выдавали истинный достаток их обладателя.
Не каждый мог приобрести такие плети. Я, например, не мог.
— Хотел увидеть место гибели господина Оридзаки, — объяснил я своё появление. — Затрудняюсь сказать, почему, но меня тянуло сюда. И кстати, примите мои соболезнования.
Таро поковырял носком песок.
— Это связано с вашей службой, господин дознаватель?
— Нет.
— И с моей не связано. В смысле, суду тут делать нечего. Чистое самоубийство, никаких признаков принуждения.
Живи мы не в Чистой Земле, он добавил бы «…и насилия». А так — какое у нас насилие? Столкни кто Хамаду Оридзаки со скалы, Хамада уже стоял бы тут в новом теле и, смеясь, излагал нам обстоятельства дела. А я бы готовил грамоту о перерождении, радуясь простоте дела.
— Хотя не знаю, — вдруг произнёс Таро, глядя вдаль, на облака. — Насилие, принуждение, — конечно, об этом и речи нет. А вот подталкивание…
— Подталкивание?
— Я имею в виду не толчок со скалы. Я говорю о создании обстоятельств, подталкивающих к принятию решения и необратимому поступку. Вы понимаете меня?
Сегодня он был безукоризненно, даже подчёркнуто вежлив. Ничего общего с тем весёлым собутыльником, который забавлял нас в распивочной! Таро Кисида вёл себя сдержано, говорил холодно, с неприятным спокойствием. Казалось, мы едва знакомы и обсуждаем служебный вопрос.
На каменистом берегу, там, где ещё недавно валялось тело самоубийцы, беседовали не двое беспутных самураев, забулдыг и шутников. Друг напротив друга стояли дознаватель особой службы и судебный секретарь, даром что на нашей одежде не было служебных гербов.
— Перед тем, как явиться сюда, Рэйден-сан, я зашёл домой к покойному Хамаде. Я хотел выразить сочувствие его матушке и младшей сестре. Вы знали, что они жили вместе? Отца Хамады унесла болезнь пять лет назад. Какие пять? — уже шесть. Как время летит, а?
— Нет, не знал.
Я вообще ничего не знал о личной жизни самоубийцы.
— Поэтому, — Таро криво ухмыльнулся, — мы никогда не собирались у них дома. Наши попойки — они выглядят не лучшим образом для женщин из приличной семьи, особенно если они тебе родня. У меня дома мы тоже не собирались. Я живу в доме моего отца, если вам это неизвестно.
— Теперь известно, — ответил я. — Я бы тоже искал другое место для вечеринок, живи я бок о бок с судьёй. Мой отец служит в ночной страже, и то я не зову к себе гостей, если собираюсь…
— Славно провести время?
Он засмеялся.
— Пожалуй, да, — согласился я. — Добавлю, что славно проводить время — не в моих привычках. Наша встреча в распивочной — редкий случай в моей жизни.
— И вы уже жалеете о нём?
— Нет, — твёрдо ответил я.
Я действительно не жалел.
— Я был у него, — повторил Таро. — Говорил с женщинами, опухшими от рыданий. Помимо моих соболезнований и их тысячи благодарностей за сочувствие я узнал кое-что. Возможно, это ничего не значит. Или значит, но ничем уже не поможет. Всё возможно, Рэйден-сан. Ненавижу ситуации, когда всё возможно, и нет простого решения!
Я ждал. Молчал, смотрел на него.
Слушал крики чаек.
Таро Кисида тоже молчал. А потом начал рассказ.
3
Высоки скалы над морем
Он был хорошим сыном и братом, Хамада Оридзаки.
Почтительным и любящим.
А то, что к нему время от времени заглядывали монахи и священники самых разных вероисповеданий, так это естественно для чиновника по делам религий. Во-первых, святые люди — это лучше, чем хмельные приятели. Во-вторых, святых людей, случается, ловят на горячем, и сделанное вовремя подношение — гарантия от больших неприятностей. И в-третьих, подношение от святых людей — это такое дело, которое не нуждается в свидетелях, а значит, делать его следует на дому, а не в управе, и в такие укромные часы, когда на улицах мало любопытных глаз.
Короче, когда к Хамаде по вечерам зачастил слепой монах, принадлежащий к школе Риндзай, семью это не удивило. Скорее уж удивления заслуживала ирония судьбы, побудившая незрячего примкнуть к школе, исповедовавшей догмат немедленного просветления.