Слепец являлся, как только стемнеет. Без стука, без вопроса, есть ли кто дома, — даже без приглашения войти! — он заходил в жилище и, не останавливаясь, стуча перед собой корявой клюкой, проходил в комнату хозяина. Когда он пришёл впервые, Хамада его не выгнал, не обругал за поздний визит, и это было для семьи знаком, что гость известен хозяину — и приход монаха кстати.
Женщины ждали приглушённого разговора, после которого слепой монах удалится, а у Хамады поднимется настроение, как обычно после получения взятки. К общему удивлению, разговор не состоялся, потому что монах сел в углу — тень его была хороша видна на бумажной перегородке — и сперва заиграл на биве, а после запел высоким, почти женским голосом, похожим на савари, как называли особый звенящий тембр струн лютни.
Раньше Хамада не звал домой бродячих сказителей.
Песня была не ко времени, хотя праздник Обон и приближался. Опять же, под такую песню хорошо танцевать, а монах с Хамадой сидели в тесной спальне, где танцорам было бы не развернуться, и даже не думали вставать с мест.
Мать и сестра удивились. Самовольно войти в комнату к единственному мужчине в семье они не решились, поэтому смотрели друг на друга, пожимали плечами и слушали, не в силах заснуть. Время позднее, пора бы и монаху удалиться, только слепец пел и пел, а Хамада слушал и слушал.
Припев весёлой песни, сопровождавшей танцы праздника Обон, был женщинам хорошо известен. Случалось, они и сами чинно исполняли женский вариант танца вместе со всеми на Дне Поминовения. Почему нет? Припев был известен, кроме последних трёх строк.
Скалы над морем? Камни на берегу?
Башня Света?!
Мать и сестра понятия не имели, что это значит.
И снова:
Слепой монах ушёл перед рассветом.
Утром мать спросила сына: «Кто это был?» Гость, ответил сын. Неурочный гость. Лицо сына было задумчивым, как если бы он вспоминал что-то давнее, почти забытое. Он больше ничего не добавил, а мать побоялась расспрашивать.
Вечер за вечером монах приходил и пел. Открыты были ворота или заперты, — являлся без приглашения, заходил без стука, садился в спальне, наедине с Хамадой, и пел. Однажды мать увидела, что её дочь с закрытыми глазами встала, вскинула руки к потолку и пошла в танце Обон, слушая лютню за перегородкой. Губы дочери шевелились, по ним можно было прочитать: «Отчего же не сплясать? Высоки скалы над морем, остры камни на берегу…»
Когда мать окликнула дитя своё, дочь прекратила танец. Она была в своём уме, рассуждала здраво, но не помнила, что делала только что. Мать задумалась о том, что же в таком случае творится с сыном под песнопения монаха, и поняла, что ей страшно думать о таком.
«Выгони его! — взмолилась она назавтра, пав сыну в ноги. — Откажи ему от дома! Пусть он больше не приходит!»
Этой ночью он придёт в последний раз, ответил сын.
Действительно, слепой монах явился ночью — и больше не приходил, потому что Хамада Оридзаки ушёл вместе с ним. А утром тело Хамады нашли на камнях под скалой, и рядом валялась разбитая бива.
Куда делся монах, осталось неведомым.
4
Бива и плети
— Вы что-нибудь понимаете? — спросил я.
— Да, — согласился Таро. — Что тут понимать?
Я ждал другого ответа. Этот привёл меня в оторопь.
— Таку был первым, — судебный секретарь засмеялся неприятным, визгливым смехом. — Хамада был вторым. Я буду третьим. Отчего же не сплясать? Высоки скалы над морем…