Руки его порхали над фонарём, указывая, но не касаясь.
— Вот эти размолотые в прах останки были перегородками из криптомерии. Они располагались между бамбуковыми стойками. Узор из слив и тростника, шесть панелей. Крышка восьмиугольная, с кольцом для подвешивания. Редкий случай — и ножки, и кольцо!
Не знаю, как он всё это определил. Как по мне, в руинах на верстаке не было ничего, что давало бы возможность делать столь точные выводы, ещё и не притрагиваясь к фонарю.
— Это копия, господин. Сделанная из дерева копия бронзовых фонарей доро. Такие вместе с молитвами подносили в дар храмам. Гнездо для масла и фитиля выточено из камня. В наши дни предпочитают керамику…
— Гнездо? — перебил я его. — Для масла?!
— Вас что-то удивляет?
— Разве там не стояла свеча?
— Свечи слишком дороги для простых фонарей, господин. Нет, сюда наливали растительное масло или рыбий жир, и зажигали фитиль. А в основании — видите? — есть ящичек для огнива, топлива и запасных фитилей.
Ничего я не видел. Я верил ему на слово.
И диву давался прозорливости дядюшки Кэндзиро. Складывалось впечатление, что глядит он на фонарь, размочаленный ударами тяжёлого боккэна, а видит фонарь целёхонький, только что вышедший из мастерской.
Нет, не только что. Он сказал: редкость.
— Так это копия?
— Копия изделия из бронзы. Но самой копии лет сто, если не больше. Не представляю, как она дожила до наших дней…
— Не дожила, — вздохнул я.
— О, простите! Конечно, я имел в виду: не сохранилась. Только такой глупец, как я, мог сказать о фонаре: не дожил! Ещё раз прошу прощения, я вас вконец заболтал…
Сто лет, подумал я. Даже больше. Редкость хранится в доме Миуры годами и десятилетиями, пока курьеру-делопроизводителю вдруг не приходит в голову разнести ценный фонарь вдребезги и превратиться в одержимого. От горя, что ли? И свеча… Такое впечатление, что одержимый не мыслил себя без света, вот и запалил свечу, поскольку разжечь фитиль в изуродованном фонарном гнезде уже не было возможности.
— Что во второй сумке, господин? — поинтересовался старьёвщик.
— Неважно, — отмахнулся я.
Показывать дядюшке Кэндзиро лютню не имело смысла. «Мне сообщил знакомый из полицейского участка, — сказал архивариус Фудо, когда мы сплетничали в канцелярии, — у него жена играет на биве. Инструменту лет сто, если не больше». Уверен, старьёвщик всего лишь подтвердил бы сказанное архивариусом, а ещё прочёл бы мне утомительную лекцию о конструкциях музыкальных инструментов.
Фонарю больше ста лет. Лютне — тоже.
Это что-то значит?
— Благодарю за помощь, — я положил на верстак связку медяков. — Если мне будет нужно что-то ещё, я зайду снова.
— Помощь? Неужели в дознании?
Он спросил так тихо, что я едва услышал вопрос.
— Ваши плети, — вдруг произнёс Кэндзиро, свистнув простуженной носоглоткой. — Это новодел. Если вас уверили, что они — раритет, представляющий ценность, вас обманули. Вы дорого дали за них?
Я собрал обломки фонаря в сумку.
— Знаю, — согласился я. — Это подарок.
Во дворе я услышал, что старьёвщик вернулся к работе. Стук молоточка, да. И песня, снова песня. На этот раз я сумел не только узнать мелодию, но и разобрать слова.
Если первые две строки были известны каждому, кто хоть раз плясал на празднике Обон, то с тремя последующими строками всё обстояло сложнее.
Так пел слепой монах, подталкивая Хамаду Оридзаки к самоубийству.
2
Дело о трёх мёртвых самураях
— Рэйден-кун? Хвала богам!
Судебный секретарь сиял от радости:
— Не передать, как я тебе рад! Да ты мой спаситель!
Не подав виду, что удивлён до глубины души, я отметил это внезапное «-кун». Принятое между близкими приятелями или членами семьи, такое обращение сразу сокращало дистанцию, провозглашая дружелюбие и неформальность общения.
Здесь, в канцелярии суда, даже учитывая тот момент, что мы с Таро были наедине, оно звучало так же неестественно, как и подчёркнутая, едва ли не официальная холодность Таро Кисиды на морском берегу.
— Что я слышу? Ты возносишь меня до небес, Таро-кун!
Поразмыслив, я решил поддержать предложенный тон.