— Нарисуешь других цукумогами?
Вместо ответа старуха снова взялась за кисть.
От входа в дом донеслось:
— Это они ваши гэта дразнят, — уведомила Чихэру, не отрываясь от рисования. — Два зуба — поперечины на подошве. Три глаза — дырочки для ремешков… Вот, смотрите, господин.
Существо было похоже на человекообразный зонтик. Широкая соломенная шляпа — раскрытый верх зонта. Худющее тело — длинная ручка. Единственная «нога» зонтика напоминала две ноги, плотно сведённые вместе.
У меня засосало под ложечкой. Вспомнился попрыгунчик Тацуя.
— Это каса-обакэ.
— Чудесно! Ты могла бы зарабатывать на рисунках.
— Я и зарабатывала, господин. Рисовала друзей Цукасы, уличные сценки. И цукумогами тоже, да. Цукаса носил мои рисунки резчику, тот делал с них доски для гравюр. Оттиски продавали в книжной лавке.
— Под твоим именем? — не поверил я. — Или под именем Цукасы?
— Ну что вы, господин, я ведь женщина! Цукаса придумал мне другое имя: Хисикава Киёмото. Людям нравилось, мы неплохо зарабатывали.
— А сейчас?
— А что — сейчас? Как — сейчас? Когда я сбежала от Цукасы, поначалу жила одна. Потом — с плотником Макото, только он считал мои рисунки глупой забавой. Отнести резчику? Об этом он и слышать не хотел! Вот четвёртый муж, корзинщик Сота, — он согласился. Но резчик его прогнал. Сказал: «Что ты мелешь! Уже четырнадцать лет не было ни одной работы Хисикавы Киёмото. Он наверняка умер. Это подделка, обманщик! Или ты где-то украл этот рисунок? Вот я полицию кликну!» С тех пор я если и рисовала, то лишь палкой на песке. Но когда зашла в этот дом…
Она могла не продолжать. Конечно же, увидев эту мечту нищего художника, старуха не удержалась.
— Завтра сходи в обитель Вакаикуса, — строго приказал я. — Нет, лучше послезавтра. Найдёшь там настоятеля, я его предупрежу.
— Я знаю святого Иссэна, господин. Кто его не знает?
— Скажешь, что тебя прислал Торюмон Рэйден. Не ошибись: Торюмон Рэйден. Покажешь ему рисунки, расскажешь свою историю. Уверен, он что-нибудь придумает.
— Тысяча благодарностей, господин! Вы очень добры.
— А пока скажи: ожившую лютню тебя Цукаса когда-нибудь просил нарисовать?
— Бива-янаги? А как же! Долго возились, он всё поправлял…
— Изобразишь?
— С радостью, господин.
Вскоре с листа бумаги на меня уставился слепыми бельмами лысый монах. Лютню он держал в руках. Нет, лютня росла из его рук!
— Монах? Почему монах?
— Цукаса сказал, так выглядит бива-янаги. Она принимает облик слепого монаха с лютней.
Всё сошлось. Гримасничающий фонарь, слепой монах с лютней. Передача таланта ученику. Нацуки, несчастная самоубийца, прости меня! Я думал, это твой мстительный дух преследует троицу гуляк. Ты же умерла, как жила, — тихо и безропотно, даже не помышляя о мести.
За тебя мстили цукумогами — вещи, которых подтолкнули!
Чихэру говорила про дядюшку Цукасу: «Это забрало у него кусочек души. Плохо ему было, очень плохо!» Дядюшка Кэндзиро, я помню, как ты выглядел, когда мы виделись в последний раз.
Плохо ты выглядел, очень плохо.
Таро Кисида сказал мне на берегу: «Я буду третьим». Тогда я не понял его, зато теперь очень даже понимал. Очередная вещь, ожившая под влиянием Кэндзиро, придёт за ним.
— …замечательно сохранилось! Надо же, столько лет… Вы не только отличный стрелок, госпожа! Вы ещё и образцово следите за своим оружием! Оно в прекрасном состоянии. Никто бы не управился лучше!
— Вы мне льстите. Я всего лишь жалкое подобие моей матушки. А она — моей бабушки…
Бабушка. Прабабушка. И так до рядовой «бабочки», служившей под началом неистовой воительницы Сэн Нагаёши, в девичестве Икеда.
Ружью моей жены было больше ста лет.
А Кэндзиро, похоже, не собирался отступать.
Глава седьмая
Крест на латуни
1
«Я ещё не решила…»
Я бежал со всех ног. Давно я так не бегал.
Никогда я так не бегал.
Дважды падал. Разбил колени, счесал локоть. Потерял сумку, в которой нёс фонарь. Где? Не помню. Не заметил. Нет, фонарь я нёс раньше, он остался в доме Миуры, сумка была пустая. Я потерял уже пустую сумку. Хорошая сумка, жалко. Нет, сумку я не терял. Забыл взять, когда сорвался с места.