Милосердная Каннон, о чём я думаю?!
Милосердная Каннон, отведи беду!
Пусть я успею…
Дважды сбивал кого-то с ног. Не обернулся.
Вслед мне неслись проклятия.
Потерял гэта. Бежал босиком, в одних носках. Носки быстро порвались, жалко. Нет, не жалко. Плевать. Кинься потерянные гэта за мной вдогонку — не удивился бы. То-то стуку было бы! Больше прежнего. Словно лошадь скачет.
Жаль, что у меня нет лошади.
Нет, не жаль. Скакать галопом по улицам города запрещено особым указом. Даже рысью, и то нельзя, только шагом. На своих двоих быстрее выйдет.
Каннон, о чём я думаю?!
Каннон, отведи беду!
Все фонари над всеми лавками скалились трещинами-ухмылками, дразнились, высовывали клочья-языки. Из игорного дома неслись азартные вопли игроков и дребезжащие звуки бивы. «Отчего же не сплясать? — услышал я. — Высоки скалы над морем…»
Нет, не услышал. Показалось.
Каннон, оглянись!
Квартальные ворота, на моё счастье, были ещё открыты. Меня бы пропустили и позже, покажи я грамоту, только это задержка. Пока достану, пока прочтут, отопрут…
Первые ворота. Вторые. Третьи.
Нигде не остановили. По закону должны были задержать бегуна, разобраться, узнать причину. Куда там! — уступали дорогу, глазели вслед.
— Это сын Хидео! — крикнул кто-то. — Малыш Торюмон!
Какой я тебе малыш, мысленно огрызнулся я.
Последние ворота. Наши.
Влетел во двор. Насмерть перепугал матушку.
— Ран!
Насмерть перепугал О-Сузу. Ну, эта всегда запаздывала.
— Ран!
Отца дома не было. Ушёл в караул. Этот бы не испугался.
— Ран!!!
— Её нету, братик. Ушла…
— Куда?!
— Отпусти, больно! — я и не заметил, что трясу Каори, словно мешок с тряпьём. — Не знаю, не сказала.
— Ружьё на месте?
— Не знаю. Не видела…
Ринулся в кладовку. Там Ран отвела для ружья особое, священное место. Хотела в доме держать, рядом со стойкой для плетей, так матушка воспротивилась. И отец не одобрил. Кажется, они полагали, что однажды ружьё может начать пальбу само собой, без участия стрелка.
Как выяснилось, они были не так уж неправы.
Ружья на месте не было.
— Ран!!! Да что ж ты…
«Я ещё не решила! Я ещё буду думать…»
Ты уже решила, да. Надумала. Никому не сказала.
Даже мне.
Рванул быстрей прежнего. Прочь со двора.
Женщины ахали за спиной. Матушка плакала. О-Сузу держала Каори, та вырывалась. Крепче держи, подумал я. А то побежит следом.
Только детей мне сейчас не хватало.
2
«Только один выстрел!»
Фонари на нашей улице с наступлением темноты зажигают исправно. Жаль, развешаны они, мягко говоря, не слишком часто. Я бежал, ныряя из зыбкого света в жадную темень, как в морскую волну, и снова выныривая на свет. Тень моя то безнадёжно отставала, теряясь позади, то выпрыгивала вперёд, словно желая первой достичь цели. Редкие соседи, возвращаясь по домам, с удивлением оборачивались мне вслед: куда это Торюмон-младший мчится, как угорелый, на ночь глядя, да ещё и босиком?
Не сошёл ли бедняга с ума?
Они были недалеки от истины: до помешательства мне оставалась пара шагов. Чувства обострились до предела, как бывает в моменты величайшей опасности, и то, что опасность грозила не мне, лишь подливало масла в огонь, грозя выжечь душу и разум дотла.
У дома Кэндзиро фонарей не было. Ближайший прятался шагах в тридцати за старой сливой. Свет, просеянный сквозь её листву, превращал забор и ворота в пятнистую шкуру невиданного зверя.
Я с разгона врезался в ворота плечом. Створки с визгом распахнулись. Саднили сбитые ступни; саднило в боку от долгого бега. Хрип рвался из груди, словно рык, когда я вспорхнул на веранду, прыгнув через ступеньки, и без церемоний рванул в сторону дверь, ведущую в дом.
Да, я не ошибся.
Они были здесь. Они оба.
С крюка свисал дешёвый масляный фонарик, затянутый светло-жёлтой бумагой без рисунка. Его света мне хватило, чтобы разглядеть Кэндзиро, склонившегося над столом, и нависшую над ним Ран, — с жадным вниманием она заглядывала старьёвщику через плечо. Стол был полностью расчищен и застелен куском чистого полотна.
На полотне лежало хинава-дзю.
Ружьё Ран.
Что Кэндзиро делал с ружьём, я рассмотреть не успел. С быстротой атакующей змеи моя жена обернулась ко входу и, не раздумывая ни мгновения, прыгнула вперёд. Уклониться или защититься я не успел; да я и не собирался уклоняться или защищаться. Два твёрдых кулачка врезались мне в грудь. Ран била со всей силы, вложив в удар и вес, и короткий разбег. Кого другого просто вынесло бы за порог, а может, и вовсе во двор — кубарем со ступенек.