— Я виню себя не за мировое соглашение, — продолжил он. — Это обычная практика, большинство таких дел закрываются без суда. Как вы справедливо заметили, я предложил, вы согласились.
Старьёвщик кивнул. Кивок дался ему большим трудом. Казалось, Кэндзиро — деревянная статуя с негнущейся шеей. Качнувшись в сторону, он обхватил столб рукой. Не схватился, так упал бы, точно говорю.
— Я виню себя за то, — судья сделал вид, что не заметил проявлений слабости, — что поверил сыну и его дружкам. Они сказали: ничего предосудительного не было. Сказали: шантаж. Я сталкивался со многими случаями подобного шантажа. Решил: здесь то же самое. Я должен был разобраться, вникнуть в детали — и не сделал этого.
Кэндзиро сделал неопределённый жест свободной рукой.
Я же вспомнил, что вчера, когда я пришёл к Кисиде-старшему и рассказал всё, что знаю, а потом добавил всё, что думаю по этому поводу, — судья вовсе не был столь покладистым. Тогда я предложил ему выбор: он сам закрывает старое дело, как сочтёт достойным и справедливым, — или дело открою я по всем правилам нашей службы, а потом закрою его так, как сочту нужным.
Не ваша компетенция, сказал судья.
Моя, ответил я. В случае с фонарём имело место частичное фуккацу. А даже если я закрою дело за недостатком доказательств, материалы его быстро станут достоянием молвы, несмотря на все служебные тайны. У людей длинные языки, господин Кисида. Не верите, спросите сына. Спросите, пока его ещё можно спросить, потому что Кэндзиро Уно не остановится, а у меня нет полномочий его остановить. У вас, кстати, их тоже нет.
Закон, предположил судья.
В Чистой Земле нет законов, сказал я, по которым можно обвинить цукумогами. А доказать, что Кэндзиро умеет торопить их оживление и подчинять своей воле, вы не сможете. Ваше слово против его слова, помните? Что вы сделаете? Предъявите сломанную лютню? Разбитый фонарь? Вызовете меня в качестве свидетеля? Я пожму плечами, откажусь от всего, о чём сейчас поведал вам, и ни один судья — даже вы! — не вынесет приговор, опираясь на такие доказательства.
Хотите спасти сына? Если не сына, так хотя бы честь?
Думайте, господин Кисида. Решайте.
Частичное фуккацу, спросил судья, человек дотошный, прежде чем я оставил его кабинет. Это ещё что за зверь?
Это не зверь, сказал я, стоя в дверях. Это то, о чём я напишу в отчёте, если вы вынудите меня его написать. Мне пора, господин Кисида. Желаю вам найти верный путь.
Про частичное фуккацу я не хотел с ним говорить. Я ни с кем не хотел говорить про это, поскольку сам не был до конца уверен в том, что же произошло ночью в доме Миуры. Нищенка Чихэру уверяла, что старьёвщик, подталкивая вещь к оживлению, вкладывает в неё частицу своей души. Болезненный вид Кэндзиро подтверждал правоту её слов: он словно умирал по частям. Вероятно, когда Таку Миура уничтожил фонарь, где-то наверху, в непостижимых высях, учли частицу души старьёвщика, скрытую в фонаре, упавшую, как зерно, в перегной следов прежних хозяев фонаря, — и назвали деяние убийством, со всеми вытекающими последствиями согласно закону будды Амиды.
Душа Таку, как душа любого убийцы, отправилась в ад. Дух фонаря в результате фуккацу перебрался в тело самурая, и вскоре покинул его благодаря молитвам святого Цудзи и милости Тысячерукой Каннон.
С ожившим ружьём могла случиться такая же история. Или, скорее, противоположная — и тогда в хинава-дзю поселился бы дух Таро Кисиды. Не думаю, что для Кисиды-младшего это оказалось бы многим лучше, чем попасть прямиком в ад.
Меньше всего мне хотелось писать отчёт, опираясь на допущения самого сомнительного толка. Предположения — не то, что любит моё начальство. Мне вообще не хотелось писать отчёт! И мне повезло — через посыльного судья Кисида назначил мне встречу у ворот дома старьёвщика.
— Вчера я рассмотрел дело заново, — продолжил судья. — Это моё последнее дело, поскольку в конце недели я подам в отставку. Надеюсь, моё прошение будет удовлетворено. Что же касается моего негодного сына… За недостойное поведение, принуждение чужой жены к порочным поступкам, сокрытие правды и встречное ложное обвинение, сделанное им в отношении вас, господин Уно, и вашей несчастной супруги, но в первую очередь за введение суда в заблуждение, приведшее к ужасным, непоправимым последствиям…
Он перевёл дух.
— Таро Кисида приговорён мною к смертной казни. Завтра на рассвете он совершит самоубийство, очистив своё имя. В виде особой милости ему разрешено покончить с собой дома, в кругу семьи, а не на тюремном дворе. Также ему дозволено во избежание лишних мучений провести по животу сложенным веером, после чего он вонзит клинок себе в сердце. Господин Уно, вы хотите присутствовать? Я буду рад, если вы окажете нам эту честь.