Каждый раз гляжу на Каори — и радуюсь.
— Да, еду. Завтра с утра.
— Ты увидишь дворец?! И сёгуна?!
Я сказал вслух, что меня вызывают в столицу, но я ничего не говорил о том, что это приказ сёгуна. Это Каори наобум спросила, или догадалась? Если второе, то в кого она такая догадливая растёт?
Давно заметил, как трудно что-либо скрыть от моей сестры.
— Дворец наверняка увижу. А сёгуна…
Я пожал плечами: как судьба сложится.
— Вот бы хоть одним глазком на дворец посмотреть!
— Может, ещё и посмотришь. Со временем.
Как я уже говорил, у меня тоже имелись вопросы, только дома не было никого, кому я мог бы их задать. Поэтому я как пришёл, так и ушёл, и довольно скоро.
2
Сначала унесли, потом уплыл
Ранняя осень в окрестностях храма Вакаикуса — время особой, тонкой прелести. Листья клёнов и слив ещё тёмно-зелёные, но уже трепещут в ожидании желтизны и багрянца. Две-три недели, месяц, и любители полюбоваться алыми клёнами начнут выбираться в горы, вооружившись изысканными закусками и выдержанным саке. Сейчас же леса пустынны, а воздух свеж, что особенно приятно после невыносимой летней жары. Можно идти спокойно, наслаждаясь прохладой, и не опасаться нарушить чьё-то возвышенное — или напротив, буйное и пьяное — уединение.
Стрекочут цикады. Ближе к вечеру им на смену придут плакальщики-сверчки. В небесах тоже перемены — величие грозовых туч, ещё недавно пугавшее жителей Акаямы, сменилось кудряшками мелких облаков. Со стороны реки Ёнекава еле слышно доносится песня — праздные гуляки на лодках уже пируют с певичками, забыв про вёсла.
Зависть.
Я прислушался к своим чувствам и с грустью признал очевидное — да, я завидую. Хотел бы я идти в храм просто для того, чтобы увидеться с настоятелем Иссэном, присесть на веранде, любуясь кустами и деревьями, побеседовать со стариком о пустяках, не замечая, как беседа мягко переходит в очередное наставление… Вместо этого я иду к старому монаху, как к своему прямому начальству по линии службы Дракона-и-Карпа, желая поделиться сомнениями и неприятным предчувствием перед поездкой в столицу.
Я нёс их за спиной, сомнения и предчувствия, словно я не самурай, а бокка, наёмный носильщик, который тащится в горы с целой башней груза, укреплённой на деревянной раме. Не знаю, почему, но мне вспомнилась резня в Фукугахаме. После неё я рассчитывал на переезд в Эдо и повышение в чине.
Какой же я был глупец!
«Вы имели несчастье видеть сёгуна в минуты его слабости, — сказал мне тогда мудрый Иссэн. — Этого не прощают, Рэйден-сан. Если даже сам сёгун по молодости не придал этому значения… Новый первый министр, господин Танидзаки, очень умён. Оставив вас в Акаяме, он спасает вас от злой участи…»
Я споткнулся. Выровнял шаг. Снова споткнулся.
Чуть не упал.
Песня над рекой внезапно показалась мне отвратительно нестройной, а свежесть воздуха — зябкой, обещающей неизбежную простуду.
«Ваше присутствие при дворе, — продолжал звучать в моей памяти голос монаха, — будет всё время напоминать сёгуну о минутах слабости. А главное, вы будете напоминать князьям и военачальникам, что сёгун — тоже человек. Одно покушение провалилось? Другое может увенчаться успехом. Третье, пятое, какое-нибудь. Фуккацу? О, желающие изыщут способ!..»
— Вы правы, Иссэн-сан. Пришёл час, когда не ждали. Сёгун призывает меня — знать бы ещё, зачем; но инспектор Куросава молчит, будто языка лишился. Я не в силах его разговорить, чтобы подготовиться к тому, что ждёт меня в Эдо!
«Великий господин Кацунага обидчив и злопамятен. Из вашего покровителя сёгун легко может стать вашим заклятым врагом. А у вас нет ни сил, ни возможностей, ни, извините, хитрости, чтобы биться с такими врагами…»
— Если сёгун не друг мне, у меня и впрямь нет ни сил, ни хитрости для борьбы с ним. Но что, если вы зря пророчите дурное, как чёрный ворон? Вдруг меня действительно хотят всего лишь повысить в чине? Приблизить ко двору? Что, если я зря терзаю сердце опасениями?!
Я поймал себя на том, что разговариваю с Иссэном, ещё не достигнув храма, и строго-настрого велел себе прекратить пустые речи. Хорош я буду, прибыв ко двору сёгуна умалишённым!
Ещё издалека я увидел послушника Сэйко. Верней, сначала услышал, а потом увидел. Он мёл землю у крыльца и под верандой, собирая мусор в большую плетёную корзину, и распевал во всю глотку. Детская песня в его исполнении превращалась в военный марш. Казалось, что Сэйко — большой начальник, который требует у служанки-осени немедленно превратиться в весну.