Сэйко прибился к храму в начале весны, когда было ещё холодно. Я считал, что опрометчиво давать приют молодому бродяжке, не выяснив, кто он такой и на что способен. Но настоятель возразил, что пока мы будем выяснять, парень замёрзнет или умрёт от голода, а доброе дело не терпит отлагательств — и велел Сэйко побрить голову, а также придерживаться десяти обетов. Хорошо помню, какой бурный приступ веселья вызвал у нового послушника обет отказа от владения деньгами.
Настоятель, как обычно, оказался прав. Святой Иссэн куда лучше моего разбирался в людях — Сэйко оказался трудолюбивым и смирным, хотя, скажем прямо, слегка придурковатым. Таковы все истинно святые, временами шутил старик.
— Эй! — крикнул я. — Доложи настоятелю о моём приходе!
Сэйко выронил метлу.
— Рэйден-сан! — радостно закричал он. — Ваку-ваку! О, Рэйден-сан!
И сник, словно из него выпустили всю радость:
— Нет, не могу. Никак не могу, прошу меня простить!
— Чего ты не можешь?
— Доложить не могу. Нет, никоим образом, тысячу раз прошу прощения…
— Язык прикусил? Так нет, болтаешь, как сорока!
— Нет ведь настоятеля, кому я доложу?
— Нет? — я уже был рядом. — В город ушёл?
— Уплыл, Рэйден-сан. Он уплыл, а мне сказал: пусть чисто будет, пока не вернусь… Вот я и мету. Трижды в день мету, повсюду, да!
— Уплыл?
Почему-то на ум мне пришла песня над рекой, которую я слышал по дороге сюда. Глупость, конечно, несусветная — кто может представить святого Иссэна с гуляками в лодке?
— Куда это он уплыл? Зачем?
— Самураи приезжали, Рэйден-сан. Три дня назад, да. Богатые, пышные. Сказали настоятелю: собирайся, едем. Ваку-ваку! В порт едем, а потом, значит, плывём.
— Да куда же плывём?
— В эту, как её… В главный город.
— В столицу?
— Ага.
«Великий господин Кацунага обидчив и злопамятен», — вновь услышал я голос старого монаха. Самураи, значит? За мной с господином Сэки, чтобы доставить нас в Эдо, приехал лично инспектор Куросава, а за стариком — трое, вне сомнения, знатных самураев?
Ещё и три дня назад?!
— Богатые, пышные, — повторил Сэйко, обеспокоенный моим молчанием. — В порт забрали. А я подметаю, да. Правильно делаю.
— Самураи были строгие? Злые?
Я не сразу заметил, что подстраиваюсь под Сэйко, упрощая вопросы.
— Нет, не злые, — послушник расплылся в щербатой улыбке. — Добрые. Хорошие самураи, предупредительные, я таких раньше и не встречал.
— Добрые?
— Паланкин с собой привезли. Большой паланкин с двумя носильщиками. Нет, не так: двух носильщиков с паланкином. Подушек внутрь накидали — не счесть! Ваку-ваку! Для настоятеля, да. Он отказывался, хотел пешком идти. Самураи упёрлись: нет, и всё тут. А будете спорить, так мы прямо здесь вспорем себе животы.
Сэйко раскраснелся, тараторил без умолку:
— Как это святой Иссэн будет до самого порта ноги бить? Оно хоть и под гору, а негоже! Заставили сесть в паланкин и унесли. Он мне из паланкина ещё рукой помахал.
— Заставили? Силой?
— Нет, уговорами.
— Он не велел ко мне сбегать? В управу?
— Зачем?
— Доложить об отъезде?
— Так вроде бы вы не его начальник? Ну, чтобы вам докладывать? Такие, как святой Иссэн, разве что будде докладывают…
— Сообщить, дурень! Просто сообщить, чтобы я знал!
Не выдержал. Сорвался. Бывает.
Каюсь.
Сэйко задумался:
— Нет, вроде не велел.
Это могло означать что угодно — не велел, велел, но Сэйко забыл, велел, но Сэйко не понял, что именно от него хотят.
— Ошибся, — вдруг заявил Сэйко, наморщив лоб. Чувствовалось, что умственный труд стоит ему больших усилий. — Ошибся, да. Прощения прошу.
— В чём ты ошибся? Он всё-таки посылал тебя в управу?!
— Я сказал, что святой Иссэн уплыл. Потом сказал, что его унесли. Это неправильно. Его сначала унесли, а потом он уплыл. Наверное. Мало ли, вдруг не уплыл?
— Как это — не уплыл?
— Ну, вдруг в порту сидит до сих пор?
— Зачем?
— Корабль ждёт. Вдруг корабль ещё не пришёл?
И послушник снова взялся за метлу.
В порту, перед тем как самому взойти на борт, я успел справиться у чиновника, ведающего прибытиями и отплытиями, насчёт корабля с настоятелем. Сэйко зря сомневался, тот корабль отбыл без промедления, едва старый монах поднялся по сходням.