Спустя немного, оба потерпевших приплясывали у жарко полыхающего костра, громко переговаривались, махали руками, подставляли теплу то один бок, то другой и втянутые как у борзых тощие животы. Натянутая на рогульки одежда исходила паром. Льдинки быстро таяли в подвешенном над огнем ведре.
А Кузёма мечтательно глядел сквозь дым костра в закатное небо и, усмехаясь в коротко подстриженные усы, говорил:
— А я, грешным делом, думал уже эту ночку коротать с жинкой. Всего-то пяток километров не дотянули, паря, до дому. Ласковая да горячая она у меня, что твой костер, хотя уже немолодая. Сорок лет, как говорится, бабий век. А вот наголодаюсь за лето по ее капризам да супризам — и она опять мне как молодая да нерожоная. А чуть приобвык, и видно — молодость-то прошла... Ты приметил, паря, место, где опрокинулся в Ману?
— Приметил-то приметил, а толку? — Вадим в сердцах сплюнул.
— Ничего, ты не сердись, — Кузёма простодушно улыбнулся. — Коли дружно жить, помогать в беде друг дружке — ничего на свете не страшно. Даже ледяная ванна.
Вадим, которого начинала раздражать эта неуместная болтовня, натянул успевшее обсохнуть белье и насмешливо бросил:
— Ты мне, я тебе — так, что ли, Родион Михайлович? Какая же разница между твоей философией и торгашеской?
Кузёма пошарил рукой в принесенном с плота туеске, бросил в закипающую воду горсть заварки, как если бы собирался выпить все ведро, и сказал:
— Разница есть. Торгаши, ведь они, помогая друг дружке, об чем шебаршатся? Опять же — о наживе. А мы с тобой, друг другу помогая, себя не забываем и про других помним. Наша философия крепче! — Протянув кружку черного как деготь чая, он сказал деловито: — Пей, паря, и пойдем нырять. Соловья баснями не кормят.
Вадим широко открыл глаза. Ему и самому приходила в голову эта дерзкая мысль — нырять под лед, но он не решался высказать ее вслух. «Это определенно ты, а не кто-нибудь другой, поработал в дупле осокоря, устроил там горенку», — с теплым чувством подумал о товарище Вадим, и хозяин тайги теперь показался ему не таким всесильным, как час назад. Обжигаясь, он принялся за чай.
Ныряли в Ману в белье, сапогах и рукавицах, страхуя друг друга тонким капроновым канатом, бегали к костру обогреваться, пока совсем не стемнело.
Рюкзак нашарили, когда в морозном небе высыпали уже первые звезды и забереги местами стали прихватывать шугу.
Всю ночь костер столбом стоял над рекой, и его было далеко видно.
А последнюю цигарку они выкурили на заре, сидя на плоту, наполовину уже спущенном в воду. Над речным простором, разливая холодный яркий свет, поднималось солнце. Почтовый глиссер, шедший прямым рейсом в Каргинск и согласившийся захватить геолога с его тяжелой поклажей, легко покачивался на волне, как жук-плавунец со сложенными крыльями. Моторист нетерпеливо выглядывал из кабины. А они — два таежника — сидели, сгорбившись, на плоту и не могли никак накуриться.
Курили молча. Да и о чем им было толковать? Что за сутки знакомства полюбились друг другу? Это понятно. Что всегда будут рады встретиться опять? Само собой. Что признательны друг другу? Видно по глазам.
Когда огонек стал уже обжигать губы, Кузёма отбросил окурок и встал. Поднялся и Вадим. Порывшись на дне берестяного туеска, кородер извлек сложенную вдвое лубом внутрь пробковую кору, крепко перетянутую лыком. Там был корень жизни — панцуй. Он протянул его Сырцову. Геолог взял, растерянно улыбнулся, снял часы с водонепроницаемым хромированным корпусом и надел на руку Кузёме. Потом помог ему столкнуть плот, и пробковые тюки, ломая со звоном молодой ледок, неровно закачались на Мане. Течение подхватило их. Родион Кузёма стоял над водой, рослый, плечистый, слегка расставив ноги, опираясь на багор, хозяином плота, хозяином всей этой обширной, богатой, дикой земли.
Вадим поднял руку, скупо шевельнул пальцами.
2
— Проснулся? Блеск! Побегу, скажу доктору.
— Постойте, сестра!
Она вернулась. Перед Вадимом стояла невысокая девушка в белом халате и отороченных мехом тапках, со строго подобранными под белую шапочку волосами. На скуластеньком лице блуждала чуть смущенная улыбка.
— Слушаю вас, больной, — низкий грудной голос прозвучал мягко.
«Где я слышал этот голос?» — Вадим силился вспомнить и пристально вглядывался в сестру. Ему не хотелось, чтобы она оказалась знакомой. Он залился невольной краской, сестра, согнав с лица улыбку, с профессиональной бесстрастностью подставила судно и отвернулась. Он вдруг вспомнил: Зойка! Сразу и не узнаешь: сколько серьезности, спокойной внимательности.