Приятно вдохновлённая телефонным разговором с мужем, Мария Сергеевна, вернувшись с работы, сразу позвонила отцу Никодиму: да, Лев согласен, ей только уволиться, рекомендации из банка будут самые положительные, и она наконец-то сможет направить свой труд на богоугодное дело. Конечно, если в епархии утвердят её кандидатуру.
Заверив женщину, что с епархией проблем не будет, священник, подвергшийся накануне жесточайшему бесовскому искушению, посоветовал Марии Сергеевне чуть-чуть подумать: разница в зарплате очень существенна — как бы его духовная дочь после не пожалела. Ведь — не дай Бог, не заладится! — обратно в банк её вряд ли возьмут?
(В понедельник, предлагая Марии Сергеевне работу в православной гимназии, отец Никодим не испытывал никаких сомнений — с её экзальтированной религиозностью, ей там самое место! Однако исповедь, по необходимости перешедшая во врачебную консультацию, и связанная с этим вчерашняя кошмарная атака Врага очень насторожили священника: а пойдёт ли такой переход женщине на пользу? Не говоря о материальных потерях, смена окружения и обстановки — другие люди, другие разговоры — как это отразится на крайне лабильной психике Марии Сергеевны? Конечно, православная гимназия — не монастырь, и всё-таки?.. То её муж — антиклерикал, скептик, ехидина! — то дурацкие сны и наконец (извольте!) Лукавый… При первом посещении прикинувшийся защитником догматов Церкви, а вчера — вообще! — соратником Бога. И ведь, как ни крути, а началось всё с Марии Сергеевны… и ведь вряд ли её теперь отговоришь… может быть — сама передумает?..)
Разумеется, Мария Сергеевна не передумала — однако очень расстроилась: выходит, отец Никодим ей не доверяет? Предложив ещё раз всё взвесить, прежде чем принимать окончательное решение — сомневается в её способностях? Почему? Ведь в понедельник, предлагая ей эту работу, он нисколько не сомневался… Или? Её дела — действительно — из рук вон плохи? Ведь не зря же священник направил её к знакомому психиатру? Конечно, как брать на работу сумасшедшую? Да ещё — бухгалтером: на материально ответственную должность… о, Господи!
И сказал-то отец Никодим всего ничего — напомнив о потере в зарплате, предложил подумать до понедельника, и только — а вот, подишь ты! Его духовную дочь будто окатили ушатом холодной воды — сложились намокшие крылья. В миг улетучилась радость от разговора с мужем: что толку в Лёвушкином согласии, если сомневается отец Никодим. Или — психиатр Извеков? О, Господи!
Звонок священнику, который, по мысли Марии Сергеевны, должен был принести ей радость, напротив — наполнил душу ядовитыми сомнениями. Женщина чего-то немного съела, выпила чашку полуостывшего чая, затворилась в своей комнате и долго молилась: Владычица Матерь Божия, заступись, утешь, вразуми! Исцели от душевной скорби Твою многогрешную рабу! Оборони от Лукавого и направь на спасение ея смятенныя мысли!
Однако Дева Мария отвернулась от Марии Сергеевны — во всяком случае, голос, услышанный женщиной, не мог принадлежать Богоматери: более всего он смахивал на голос психиатра Извекова — с добавлением противных дребезжаще-мекающих оттенков.
«А всё, Мария, твоя гордыня! В которой ты не хочешь сознаться даже сама себе! Только не говори, что — нет! Я, знаешь ли, не отец Никодим — Меня не обманешь! Ах, священнику ни разу не соврала? Полно, Мария! А о своей тайной — самочинно на себя наложенной! — епитимье ты ему рассказывала? О какой ещё епитимье? Брось, Мария! Не притворяйся девочкой-несмышлёнышем! О той, Мария, той самой — помнишь? Ах, тогда ты не знала такого слова? Была не только не воцерковлённой, но даже и не крещёной? Тем хуже! Льва-то своего тогда — за что? Не удержал от аборта? Но ведь и не подталкивал — вспомни, Мария? Будучи далеко не девочкой, решение ты приняла сама! И ведь если бы не случившееся бесплодие, сознайся, давным-давно забыла бы об этом злосчастном аборте! Родила бы и бесповоротно забыла о младенце убитом в чреве! Скажешь, Мария, Лев виноват и в этом? Что? В этом не виноват? А тогда, извини за выражение, какого чёрта?! Ах, и тогда и после — вплоть до воцерковления — ты оставалась по-прежнему пылкой с мужем? Врёшь, Мария! Охлаждение началось тогда! И епитимья — хотя этого слова ты и правда тогда не знала — была наложена уже в то время! А ночнушка, погашенный свет — вся твоя искусственная фригидность! — следствие. И следствие не твоего грехоненавистничества, нет — греха! Который ты до сих пор скрываешь от отца Никодима! Как же, за убитого во чреве младенца я должна страдать до конца своих дней! Нет — какова гордыня?! Ведь отец Никодим (а значит, Бог!) давно тебя разрешил от этого тяжкого греха — так ведь нет! Бабское упрямство сильнее! Я так решила — стало быть, так и будет! Мария, Мария, а ведь Лев тебя скоро бросит! Думаешь в Великореченске он зря решил задержаться более, чем на неделю? Думаешь, там у него никого нет? Опять-таки, на второй день после похорон друга — а уже трезвый… однако — не торопится возвращаться в Москву… а ведь здесь у него работа…»