О, как безошибочно Враг определяет наши болевые точки! Как уверенно, никогда не промахиваясь, умеет в них попадать! Невыносимой болью вымучивая из сердца всё спрятанное, казалось бы, надёжно и навсегда!
Действительно — хоть Мария Сергеевна и гнала от себя такие сомнения — не психиатр Извеков первый посеял в её душе тревогу из-за возможного окончательного отчуждения мужа и его ухода к юной сопернице. (А что, при нынешних Лёвушкиных заработках, если не двадцатилетнюю, то уж тридцатилетнюю-то постоянную любовницу он может себе позволить! Или — не дай Бог! — жену?) Но тогда почему, опасаясь этого, Мария Сергеевна, вопреки советам отца Никодима, год от года становилась всё холоднее в интимных отношениях с мужем? Пряча всё глубже в сердце страх из-за возможного крушения их брака? Неужели — действительно! — одно только бабское упрямство? Я страдаю — и ты страдай! Или — всё-таки! — глубже? То, что открыл женщине психиатр Извеков? Её бессознательное стремление быть главной? Не нашедшая реализации «воля к власти»? Ведь — чего уж! — желание всякой женщины иметь ребёнка питается не одним лишь инстинктом материнства, но и (у одной в меньшей, у другой в больше степени) потребностью в доминировании. Над детьми, а через детей — над мужем!
(О, Господи! И как Ты порой ухитряешься на таком навозе выращивать цветы сострадания, альтруизма, бескорыстной любви к ближнему, высоких духовных поисков? Пядь за пядью отвоёвывая у Врага пространство людских, заражённых звериным началом, душ?)
Если бы не блеющие «козлиные» нотки в звучащем в голове Марии Сергеевны голосе психиатра Извекова, она бы не сразу догадалась о происхождении этого голоса. Очень уж высказываемые им опасения совпадали со скрытыми в глубине, собственными опасениями и собственным страхом женщины — однако противное дребезжание не оставляло сомнений: этот гнусавый голос принадлежит Врагу! К тому же, и психиатр Извеков, и отец Никодим, говоря Марии Сергеевне о возможном уходе мужа, не позволяли себе ядовитых намёков на якобы имеющуюся у Льва Ивановича любовницу, а этот Глумливец — сразу! Ловко зацепившись только за то, что астролог, против ожидания, позвонил из Великореченска совершенно трезвым, развернул перед женщиной такие наичернейшие картинки — жуть!
С другой стороны, возможно — к лучшему? Когда перспектива потери мужа замаячила перед Марией Сергеевной не как умозрительная абстракция, а в виде конкретной — из плоти и крови! — женщины, она уже не могла не задуматься всерьёз о последствиях своего беспардонного манкирования интимной стороной супружеской жизни. Задумалась. Да и как! Увы — ничего отрадного в голову Марии Сергеевне не приходило: благостные мечтания о постепенном изживании плотских похотей и — как это случалось во времена первых христиан! — их перерождении в чисто духовный союз рассыпались в прах перед тенью завлекающей Льва Ивановича земной полнокровной женщины. Молодой, красивой, ненавидимой, любострастной, грешной — святой! Так сказать, великореченской Афродитой!
И более: сами эти мечтания вдруг показались Марии Сергеевне в их настоящем свете — как отражение её потребности страдать и причинять страдания. Потребности, если верить Фрейду, в той или иной степени существующей у каждого из нас, но проявляющейся у всех по-своему: у Марии Сергеевны — в виде неодолимого соблазна постоянно умерщвлять свою плоть, наслаждаясь вытекающими из этого физическими и нравственными мучениями. Хотя самой женщине казалось, что удовлетворение она получает вовсе не от страданий, а искупая свой давний грех — убийство не родившегося младенца. Впрочем, культивируемое Церковью чувство изначальной виновности, зачастую чревато куда опаснейшими извращениями: даже — до умерщвления чужой, не пожелавшей мириться с идеологическим насилием, плоти.