— Конечно, Еленочка, во французском? Ты ведь сама говорила, помнишь?..
Юноша не смог удержаться от удовольствия легонько «куснуть» возлюбленную.
— У-у, вредина! Противный мальчишка! Так и норовит обидеть беззащитную женщину! А вот дудки, Андрюшенька! Для ванны сойдёт «Советское»! А если посмеешь сказать, что шампанское бывает только французским — прямо не знаю, что с тобой сделаю! До синяков зацелую негодника! Всё, Андрюшенька! Собирайся. За цветами надо сходить самим. Заодно купим бенгальских свечей — я знаю место, где ими торгуют круглый год. Остальное — по телефону.
Пока юноша одевался, Елена Викторовна, кроме магазина и ресторана, позвонила домой: как бы ни складывались их отношения с мужем, но переполненная радостью женщина не хотела, чтобы он волновался зря…
Об очередном новом увлечении своей любвеобильной супруги Николай Фёдорович Караваев узнал от Людмилы ещё на прошлой неделе — чтобы разъярённая мама не поделилась своим «ужасным» открытием с обманутым мужем «пожирательницы младенцев», такого, разумеется, не могло быть: уж кто-кто, а пятидесятидвухлетний преподаватель французского оказался проинформированным в первую очередь. Причём, не понятно чего, ябедничая профессору, добивалась Людочка Каймакова — во всяком случае, она не могла рассчитывать на то, что он своей властью прекратит это безобразие: когда жена младше мужа на двадцать лет, то он обязан закрывать глаза на многие её шалости — разумеется, если не хочет развода. Чего Николай Фёдорович не просто не хотел — боялся до дрожи в сердце: а вдруг в какой-нибудь особенно чёрный день его дорогая Леночка скажет ему, прощай? Надоел — ухожу к другому? И заберёт с собой Настеньку?!
С тех пор, как в тысяча девятьсот восемьдесят шестом году студентка-второкурсница Леночка Соловьёва, околдовав закоренелого холостяка, ухитрилась женить его на себе, почтенный профессор, сладко страдая в цепях семейного рабства, не мечтал ни о чём ином — Боже избави! Пусть всё остаётся как есть! Измены, любовники, поздние возвращения — только бы длилось это желанное рабство!
Происходя из почти раздавленной безумной машиной тоталитарного государства «профессорской» династии Караваевых — правоведов, инженеров, врачей, университетских преподавателей — Николай Фёдорович являл из себя пример типичного, что называется, вырожденца, и прикосновение к крестьянским корням Соловьёвых-Гущиных пробудило в нём уснувшие силы: Во всяком случае, сейчас, в пятьдесят два года, профессор чувствовал себя много моложе, чем в сорок — до женитьбы на околдовавшей его студентке.
Ум и энергия двадцатилетней деревенской девчонки едва ли не на первом зачёте обратили на себя внимание уже давно внутренне «эмигрировавшего» в средневековую Францию преподавателя — когда она, отважно сражаясь с трудно дающимся заднеязыковым «r», заявила ему, что, кроме английского и французского, также намерена овладеть немецким, испанским и итальянским, ибо, не желая работать в школе, мечтает стать переводчиком. Заявила — заметьте себе! — по-французски. Будучи студенткой первокурсницей иняза обыкновенного пединститута — большинство выпускников которого, с трудом могло объясняться даже на профилирующем английском. И, разумеется, знающий как нелегко даётся иностранный язык в зрелом возрасте — он сам и по-английски, и по-французски был обучаем с детства — Николай Фёдорович не мог не восхититься целеустремлённостью, настойчивостью и упорством этой крестьянской девушки. Восхитился. И удивился — менее чем через год, обнаружив себя опутанным брачной сетью. Причём, опутанным так ловко, что у бывшего «закоренелого холостяка» не возникло никакого желания барахтаться, пытаясь разорвать болезненно-сладко спеленавшие узы. Где там! Очень скоро Николай Фёдорович едва ли не молился на пленившую его «повелительницу»!
Впрочем, за время обучения в институте ни испанским, ни немецким, ни итальянским Леночка толком так и не овладела, зато уже на четвёртом курсе по-английски и по-французски она разговаривала свободно — до такой степени, что могла исполнять роль синхронного переводчика. Правда, не по своей вине: замужество, дочь, «приручение» закоренелого холостяка — всё это требовало такого внимания и такой заботы, что почти не оставляло сил на лингвистические упражнения. К тому же, почувствовав за своей спиной опору и в муже, и, главное, в реликтовых остатках некогда обширной династии Караваевых, молодая женщина позволила себе немного расслабиться. Её престали пугать призраки вековечной крестьянской нужды и беспросветной учительской нищеты: при знакомствах и связях Николая Фёдоровича, она теперь вряд ли останется без приличного места. А если добавить, что и муж, потомственный интеллигент едва ли не в восьмом поколении, оберегая ненаглядную Леночку, не советовал ей перенапрягаться — главное, непредвзятый взгляд, глубина, основательность: словом, качество, а, избави Бог, не количество! — то некоторое отступление от намеченной программы ни в коем случае не являлось поражением для Елены Викторовны. Напротив, в сбережённое за счёт испанского, итальянского и немецкого время, вчерашняя деревенская девочка усиленно «самообразовывалась», то есть читала «умные» книги, ходила в музеи, театры, изредка бывала в филармонии и посещала ежегодные выставки московских художников.