И по мере того, как в закомплексованной деревенской девочке пробуждались одновременно и личность, и женщина, «улетать» ей хотелось всё чаще и выше — чтобы, разделяя её страсть, в любовной судороге содрогались звёзды. А поскольку Николай Фёдорович к таким полётам был не способен, то скоро явились «спутники» — грубовато-чувственная красота высокой брюнетки нашла своих поклонников среди зарубежных партнёров фирмы «Здоровье нации». А уж когда Елена Викторовна обзавелась «собственным» Домом Моделей…
Разумеется, с самого начала их супружеского союза Николай Фёдорович был готов к такому повороту событий и даже слегка удивлялся тому, что не сразу, а спустя лишь четыре года после свадьбы присоединился к почтенному ордену рогоносцев. Беспокоился же профессор только о том, чтобы его обожаемая супруга не влюбилась всерьёз и надолго: увы, Елена Викторовна всецело разделяла сложившийся в общественном мнении стереотип, что женщина, «изменяя», непременно должна влюбляться — влюблялась негодница! Едва ли не в каждого из своих постельных партнёров! Тем самым, обрекая мужа жутким душевным терзаниям: а ну как, действительно, возьмёт и скажет: надоел, ухожу к другому? И уведёт с собой Настеньку?!
Любовь к дочери у Николая Фёдоровича разгорелась исподволь, незаметно, со значительным опозданием: до двух лет не только не было никакой любви, а напротив, существовала нелогичная, родственная детской, ревность: почему Леночкины внимание и заботу ему приходится разделять с каким-то жалким комочком противно орущей плоти? Ревность настолько глупая и постыдная, что Николай Фёдорович не признавался в ней сам себе, объясняя отсутствием отцовского инстинкта раздражение из-за нарушавшей привычный жизненный уклад малютки-дочери. Затем, когда девочка залопотала и встала на ножки, появилась привязанность. И только значительно позже — когда Настеньке исполнилось пять лет — то, что с некоторыми натяжками можно назвать любовью.
Однако настоящая любовь пришла вместе с жалостью: именно в этом возрасте — лет с четырёх-пяти — Елена Викторовна, одержимая манией «всестороннего гармонического развития», отчаянно загрузила девочку: английский, французский, музыка, художественная гимнастика, плавание. А в скорой перспективе уже маячили: фигурное катание, обучение на компьютере, японский. Поначалу это, оправдываемое заботами о всестороннем развитии личности, родительское тиранство оставалось вне поля зрения Николая Фёдоровича: действительно, чем раньше начнёшь изучать иностранный язык, тем лучше его усвоишь. И на редкие жалобы Настеньки папа не то что бы вовсе не обращал внимания, но, утешая дочь, говорил ей обычные благоглупости: дескать, знание — сила, ученье — свет и прочее, не менее омерзительное для замученного ребёнка. И только позже, когда девочка пошла в первый класс, её раздражительность, слёзы, приступы демонстративного непослушания, а особенно увиденная им однажды, до густой красноты исхлёстанная ремнём маленькая детская попка заставили профессора по-иному взглянуть на пользу образования: Господи! Образование для ребёнка или ребёнок для образования? То есть — для удовлетворения садистских наклонностей его родителей и педагогов?
И вот тогда-то щемящая жалость, а вместе с ней и любовь к юному беззащитному человечку, наконец, пронзили сердце Николая Фёдоровича — бедная Настенька! Только потому, что она слабее — терпеть тиранические замашки мамы? А он — сволочь! — порой едва ли не умилялся: ах, какая у нас славная девочка! Постоянно занятая, воспитанная, прилежная — в семь лет лопочущая на двух языках! Бренчащая на пианино и рисующая гуашью! А что это стоит Настеньке, что в семь лет она на грани нервного истощения, он — «высоколобый» эгоист — напрочь проглядел! И, ознакомившись с распорядком дня девочки, окончательно выведенный из себя профессор объяснился-таки с женой: Леночка, да как можно?! Чтобы семилетний ребёнок был занят едва ли по двенадцать часов в сутки? Да ещё — под угрозой ремня! Ты что — действительно? Желаешь вырастить из неё разносторонне образованную рабыню?
После этого объяснения Елена Викторовна неожиданно для себя убедилась, что её муж вовсе не такой рохля, как ей казалось — в принципиально важном умеет настоять на своём! — и стала относиться к нему со значительно большим уважением, чем прежде. Всё-таки, несмотря на два иностранных языка и все, прочитанные ею, «умные» книги, в душе она оставалась крестьянкой и в мужчине в первую очередь ценила силу — если не непосредственно физическую, то хотя бы силу характера.