— Лев Иванович Окаёмов. Прошу, как говорится, любить и жаловать.
Не привыкший к «дипломатическому» этикету Михаил в недоумении посмотрел сначала на Окаёмова, затем на подошедшего к ним маленького чернобородого человечка и, передумав драться, — слишком уж хилым показался ему возможный противник — произнёс, будто хмыкнул, нечто неопределённое:
— Ну, бля, вообще! Ты… вы… вы, Павел, — споткнувшись на местоимении, художник решил пожертвовать отчеством, — совсем! Меня, понимаешь, знаете, а я — ни фига! Без понятия! Хотя… — Михаил пристально всмотрелся в будто бы виденное им лицо, — физиономию вашу — да! Кажется — припоминаю! Точно! Зимой — в мастерской у Лёхи! Он как раз этого деятеля, — жест в сторону портрета Ильи Благовестова, — ну, историка, значит, вашего! Две недели — как заведённый! Писал каждый день часа, наверное, по четыре! И при этом ни хрена не пил! Представляешь, Лев — все две недели?! А мне — до зарезу опохмелиться! Нет, Лев, это вообще! Захожу, значит, к Лёхе, он за мольбертом, на стуле Ильи — позирует — а на диване Павел и с ним ещё. Здоровенный такой, лохматый — сидят, пришипились. А-а, вспомнил — Пётр! Я ещё — ну, относительно Петра и Павла — что-то тогда сморозил. Глупость, наверное… нет, Лев, ты послушай, что дальше! Лёха достал бутылку, бутерброды какие-то, а сам — отказался!!! Я прямо-таки обалдел — ни хрена себе! Ну, эти сектанты — ладно! Но чтобы Лёха?! Я, значит, хлопнул рюмки две или три — и побыстрей свалил… Среди трезвенников — какая, к чертям, опохмелка… Так вот и познакомились… А ведь точно! — Михаил вновь пристально посмотрел на Павла и медленно перевёл взгляд на картину: — Этот портрет Алексей написал раньше всего. Ещё — до нового года. А «Цыганку» — после. Надо же! Как всё смешалось…
У Окаёмова на языке завертелась натужная острота, но не успела оформиться во что-нибудь членораздельное — отозвался Павел:
— Ну вот, Михаил Андреевич, и вспомнили. И меня, и Петра Семёновича. Действительно — в мастерской у Алексея Петровича. И я, и Пётр Семёнович, и Илья Давидович имели честь познакомиться с вами. Только, простите, никакие мы не сектанты. Это отец Игнатий — отпусти мне, Господи, грех злословия! — распространяет такие слухи. У него, понимаете ли, с Ильёй Давидовичем разногласия относительно некоторых церковных догматов… ну, насчёт природы греха…
— Не-е, Лев, ты только послушай! — комически ужаснулся художник. — Не пьют, не курят, затевают богословские споры — и ещё не сектанты?! Да самые что ни на есть махровые! Баптисты, адвентисты, пятидесятники — уж не знаю кто, но сектанты точно! А может быть — из каких-то новых. Ведь их сейчас — как грибов после дождя! Так, понимаешь ли, нас тёмных спасать и рвутся! А сами — не пьют, не курят… А Христос, между прочим, от хорошего вина не отказывался…
Этот неотразимый аргумент против сектантства развеселил астролога, и, подыгрывая Мишке, он с деланным изумлением обратился к Павлу:
— Не может быть! Надеюсь, Павел Савельевич, Михаил что-то напутал? Чтобы из каждого окошка выглядывало по сектанту — такого Россия не переживёт! Вы же знаете: не пить — для русского — не быть… это же однозначно.
Однако Павел или вовсе не обладал чувством юмора, или, считая его неуместным в данном разговоре, не пожелал принять легкомысленных шуток астролога и художника, а заговорил с самыми что ни на есть серьёзными интонациями — даже с некоторым, не понравившимся Окаёмову, отблеском фанатизма в глубине тёмно-карих глаз.
— Лев Иванович, извините, но мы, кажется, отвлеклись от сути. Когда я заговорил о Тёмных Силах, которые, по моему мнению, погубили Алексея Петровича, то, конечно, не имел ввиду выплеснувшийся на нас в последние годы зубодробительный голливудский вздор. Всех этих ходячих мертвецов, вампиров, и прочих, якобы инфернальных, выродков. Которые, в союзе с инопланетными монстрами, сладким ужасом завораживают сердца детишек. Маленьких или больших — не суть. И в этой связи, Михаил Андреевич верно подметил опасность распространения подобного мировосприятия — ну, когда размываются все границы между реальностью и фантастикой — действительно: так, в конце концов, можно докатиться до сожжения ведьм и еретиков. Социальная, знаете ли, паранойя. Хотя… мне лично как-то не приходило в голову посмотреть под таким углом на эту дешёвую «мистику»… а следовало бы… ведь я по профессии — как раз! — социолог…
— Подумаешь, бином Ньютона, — расхожей фразой из «Мастера и Маргариты» на это признание Павла живо отреагировал Михаил. — Не знаю, как в их грёбаной Америке, а у нас в России — всегда! Реальность от фантастики не отделяли! Ну, может — на самом верху! Те, которые правят! Они же не дураки, понимают: чем больше задуривают нам головы разными сказочками — тем мы покорнее! То, понимаешь ли, «светлое завтра», то «ещё более светлое позавчера»! А что «сегодня» всю дорогу торчим в говне — так это «ради величия России»! Ну, чтобы и впредь господам-товарищам вольготнее сиделось на нашей шее! Слаще пилось нашу кровушку! Нет, чтобы тысячу лет страной правили вампиры — Голливуд отдыхает! Такая фантастика там не снилась самому сумасшедшему режиссёру!