Скрадывающая все логические неувязки образность Мишкиного языка разбудила в астрологе дух противоречия, и он попробовал внести некоторую ясность в социологические изыскания художника.
— Михаил, ты, по-моему, немножечко не попал в жилу. Нет, что Россией всю дорогу правят вампиры — не спорю. Но ведь — не только Россией. Ведь всякая власть в той или иной степени сосёт соки из управляемой ею страны. Ведь жить за чужой счёт — это же в природе человека. И ничего, стало быть удивительного, что те, которые наверху…
— Нет, Лев, постой! — перебил не на шутку разошедшийся художник. — Сам говоришь — «в той или иной степени»! А у нас…
Однако ни астролог, ни социолог так и не узнали того, что собирался сказать Михаил — из соседнего зала вдруг раздался пронзительный женский визг: — И-и-и!
И сразу же отчаянный басовитый вопль: — Горит, сука! Огнетушитель!
А через одно, два мгновения послышалась уже какофония выкриков, воплей, взвизгов: — Атас, бляди! Беги! И-и-и! Огнетушитель! Назад, падла! Пожар! А-а-аб твою мать! С дороги-и-и! Огнетушитель! Венечка-а! А-а-а! Пожарную! Ми-и-ишка!
Непонятно кем и зачем выкрикнутое имя «Мишка», вывело художника из поразившего и его, и Окаёмова столбняка — схватив за руку всё ещё находящегося в прострации Льва Ивановича, он бросился в соседний, взорвавшийся паническими воплями, зал.
Людей на вернисаже было сравнительно не много — вряд ли более двухсот человек — причём, их основная масса сосредоточилась именно в том помещении, где находились астролог с художником, и всё равно в широком дверном проёме из-за двух встречных потоков создалась страшная толкотня: одни, спасаясь, стремились покинуть опасное место — другие, наоборот, чтобы лично узнать в чём дело, протискивались в задымлённый зал.
Преодолев образовавшуюся воронку, Окаёмов, всё ещё влекомый за руку Михаилом, резко, будто споткнувшись, остановился: на противоположной торцевой стене исходил белыми струями дыма с пробивающимися то тут, то там язычками странного розовато-зеленоватого пламени большой, вытянутый по горизонтали прямоугольник — вероятно, картина.
Лев Иванович ещё не успел ничего понять, как, оглушительно заорав, — у-у, бляди! «Фантасмагория»! — Михаил бросился к гибнущему шедевру. Схватил с краю пылающее полотно, с воплем «… твою мать!» отдёрнул обожжённые руки, кинулся к окну, сорвал штору и, вернувшись к горящей картине, попытался сбить огонь — зеленоватые язычки заплясали гуще, сильнее повалил белый дым, у астролога запершило в носу и в горле, из глаз покатились слёзы.
Михаил, сообразив, что так он не тушит, а наоборот, раздувает пламя, намотал штору на руки и, опять ухватив за край, стал дёргать картину из стороны в сторону — намереваясь уронить на пол горящий холст. Мгновенно оценив этот замысел, Лев Иванович сдёрнул вторую штору и, захватив полотно с другого края, стал помогать художнику. Однако прочный синтетический шнур не поддавался, по счастью, разогнулись удерживающие картину гвозди — так и не увиденная Окаёмовым «Фантасмагория» оказалась прижатой к полу пылающей лицевой стороной. Увы — то ли мешала рама, то ли этому дьявольскому огню вообще не требовалось кислорода, но розовато-зеленоватые язычки заплясали, как ни в чём не бывало, по оборотной стороне картины. На глазах у астролога прожигаемое полотно стало обугливаться, Михаил, зверски ругаясь матом, опять попробовал пустить в ход бесполезную штору, и в этот критический момент появился Павел — с раздобытым где-то огнетушителем в руках. И — что самое удивительное! — исправным: густая струя пены накрыла не только уничтоженный, видимо, полностью шедевр Алексея Гневицкого, но и частично Мишку — комкающего в обожжённых руках жёлтую тряпку и от боли, обиды, злости тянущего на одной ноте классическое в безысходных ситуациях троесловие: суки, бляди, ублюдки…
Против огнетушителя адское пламя не устояло; подвывающий Мишка, выстрадав боль, затих; Окаёмов услышал другие звуки и голоса: скрип открываемых кем-то оконных створок, хлюпанье оседающей пены и, главное, возбуждённый говор множества вновь осмелевших посетителей выставки: