— Отец Никодим, простите! Это из-за меня! Мои бредовые исповеди… не сердитесь, пожалуйста! А что были со мной суровы — нет! Ничего подобного! Правильно! Со мной и не так ещё строго надо! А то Нечистый — совсем! Знаете…
В поисках нужных слов Мария Сергеевна на секунду опять запнулась, но, быстро преодолев нерешительность, смогла рассказать Никодиму Афанасьевичу о случившемся несколько часов назад немыслимом искушении — о подлых, клеветнических наветах Лукавого. Рассказав, виновато опустила глаза: мол, да, греховна, понимаю, допустила в сердце Врага, судите, отец Никодим, наказывайте, накладывайте самые строгие епитимьи, но, что было, то было — ради Бога простите мне этот грех.
«Коллективное помешательство?! Оба одинаковым образом сходим с ума? По некоему параноидально-истероидному сценарию? Или — религиозно-шизоидному? Слуховые галлюцинации, сверхценные идеи, мания преследования — классическая средневековая одержимость в современном, так сказать, исполнении? Ещё бы парочку эпилетоидных проявлений — пену у рта, конвульсии — и будьте любезны! Для изгнания бесов — в самый раз! И я, и Мария — оба «дозреем»! А если — глубже? Туда — куда слегка заглянул знаменитый венский безбожник? Правда, алкоголь помогает… пока помогает… однако Зелёный Змий — союзничек тот ещё!», — вот такое мельтешение тьмы в голове Никодима Афанасьевича сопровождало выслушиваемую священником исповедь женщины. Поэтому, когда Мария Сергеевна, закончив повествование, нервно — в ожидании суда — теребила в руке носовой платочек, отец Никодим долго собирался с мыслями, прежде чем смог с ней заговорить.
— Однако, Мария… Поназагадывала ты мне загадок… Нет, если бы я сегодня с тобой говорил как священник — чего бы проще! Разложил бы по полочкам все твои грехи, каждый, наложив соответствующую епитимью, отпустил — и?.. вот именно, что — «и»?.. религия — понимаешь — связь… и не только вероучительская или обрядовая, но и связь традиций, образа жизни, взглядов. — Никодим Афанасьевич говорил не столько для женщины, сколько — размышлял вслух. — И если она почему-либо оборвалась… а ведь и я, и ты, Мария, родились, выросли и духовно сформировались не просто в безбожном, а в откровенно дьявольском государстве… где большинство народа до сих пор ещё поклоняется забальзамированным мощам непримиримого богоборца. И думать, что вот так, крестившись — да даже и воцерковившись внешне! — можно без особенного труда восстановить оборванную на много десятилетий связь… нет, Мария! По-моему — утешительный самообман… которому поддалась не только ты, но и я грешный, да и, боюсь, в значительной степени — вся наша Церковь. Как же, «соборность» — соблазн мистического единства… нет, похоже, многие из нас, клириков, слишком поторопились со своим ортодоксальным грехоненавистничеством. Воображая, что если в годы гонений шла церковная служба, то хоть тонюсенькая, а сохранялась ниточка… при этом забыв, что богослужения совершались под жесточайшим надзором бесовской власти! И, стало быть, эта связь… тебя, Мария, если не ошибаюсь, окрестил отец Александр Мень? — словно бы очнувшись и резко переменив направление разговора, Никодим Афанасьевич обратился непосредственно к женщине.
— Да, отец Никодим. Лев мой был с ним знаком — не то что бы очень, но был — ну, и меня отвёз. Отец Александр тогда служил где-то в Подмосковье, надо было ехать на электричке, я ещё не хотела, говорила, что можно в Москве, поближе, но Лёвушка настоял…
— А после крещения? Ты к отцу Александру ездила? Причащалась у него, исповедовалась?
— Нет, отец Никодим. Я же тогда к вере — так… тянулась, конечно, да… но до воцерковления, ох, ещё сколько было… Да и отца Александра месяца через два или три убили — ну, после моего крещения. Лев тогда, помню, зверски напился — даже «скорую» пришлось вызывать. Да и вообще с тех пор… сплошные кощунства! Льва ведь хоть и крестили в детстве, но вряд ли его можно назвать не только воцерковлённым, а даже и христианином…
— А вот это, Мария, — брось! Кто каким является христианином — судить не тебе, голубушка! Хотя, конечно, моя вина… Сам, понимаешь ли, только-только слез с атеистического дерева — и в батюшки! Таких же, как сам — дремучих! — наставлять на стезю православия. Добился, так сказать, стопроцентной посещаемости — и возгордился, как гусь перед свиньёй! Ещё бы — ядро прихода! Ядро моего прихода! Обучил катехизису, раздал молитвенники, организовал кружок — и возгордился! Как же, мои духовные чада на виду, под присмотром… а ведь христианство гораздо глубже! Нет! Наша Церковь совершенно не оценила, кого она потеряла в лице отца Александра! А я — слепой поводырь слепых — тем более! Ни сразу после убийства, ни спустя долгое время: разумеется, по-человечески мне его было жалко — я ведь с отцом Александром тоже встречался — но чтобы понять, кого мы в нём потеряли… последние два года, возможно… начал что-то осознавать. Так вот, Мария, — я тебе сейчас скажу нечто еретическое, поэтому — между нами… не исключено, что твой Лев гораздо ближе к Богу, чем ты или я!