— А она эдак самоуверенно, как ни в чём ни бывало, начинает мне исповедоваться. Едва ли не похваляясь тем, что за последние две недели переспала с тремя малознакомыми мужиками. Один из которых — наверняка женатый. А у прочих, видите ли, она не поинтересовалась. Ей бы, конечно, за грех прелюбодеяния следовало сделать долгий и строгий выговор, но времени в обрез — надо служить литургию. Наложил я, значит, епитимью — выучить наизусть «Отче наш», «Богородице Дево» и «Верую» — и собираюсь уже накрывать её епитрахилью и читать разрешительную молитву, как она мне, понимаешь ли, мимоходом, будто о чём-то мало её волнующем: «А что я сегодня с утра выпила две чашечки кофе, это, наверно, грех небольшой? А то без кофе я вовсе не человек — ни за что бы не добралась до вашей церкви». — Меня прямо-таки — обухом по голове. Онемел на две-три секунды, едва-едва перевёл дух и спрашиваю: «А разве тебе отец Паисий не говорил, что перед причастием с двенадцати часов ночи не то что кофе, но и воды нельзя пить?!»
«Говорил, — отвечает и кокетливо скашивает свои бесстыжие глазёнки, — но я подумала, что это грех небольшой, и вы мне его отпустите. И надо же — чуть не забыла». — Тут уже я окончательно рассвирепел и едва не наорал на неё. Если бы не в храме — обязательно наорал бы. Но всё равно: голос у меня получился — аспид бы позавидовал! Сдавленный, сиплый — с железным скрежетом: «Да при чём здесь грех? Это же осквернение святыни! Тебе на причастии не хлеб с вином — тебе предлагают Плоть и Кровь Христовы! Да за такое кощунство тебя — вообще: надо бы с полгода не допускать к причастию! Однако, поскольку ты действительно не ведаешь, что творишь, приходи в следующее воскресенье. А сейчас — ступай. После Литургии и на десять шагов не смей приближаться я к Святой Чаше, а сразу же отправляйся домой и хорошенько покайся!»
Рассказывая Марии Сергеевне об этом, поразившем его в самом начале священнического поприща вопиющем факте, отец Никодим воодушевился до такой степени, что совершенно загипнотизировал женщину. И только, когда Никодим Афанасьевич сделал продолжительную паузу, чтобы налить по второй чашке чая, она робко спросила:
— Отец Никодим, но как такое возможно?.. Уж на что мой Лёвушка человек не церковный и в отношении обрядов и ритуалов настроенный более чем скептически, когда причащается — верней, причащался — с двенадцати ночи маялся, а не курил, ну, как полагается. А тут… Однако, отец Никодим, простите, но из вашего рассказа я пока ещё не поняла, чему вас мог научить отец Паисий? Нет, что он с необыкновенной лёгкостью отпускал прихожанам все их грехи — не стану скрывать, прельщает… Ещё бы! Кому не захочется! Но это ли — путь христианина? Который есть воин духа.
— Воин, говоришь, духа?.. Да, Мария, церковную риторику ты усвоила неплохо. Учителем я оказался вполне на уровне. К сожалению, куда лучшим, чем пастырь… Только вот… нет, погоди! Сначала закончу историю с той девицей… Отчитал её, значит, а она вдруг заплакала. Чего, признаться, я совершенно не ожидал — казалось, такую нельзя пронять никакими словами, а вот, подишь ты… Конечно, не допустить к причастию — сильное средство, но ведь только для искренне верующего. Коей, по моему разумению, эта фифочка никак не могла быть. А она, между тем, плачет, не унимается… Я, грешным делом, быстренько нашёл для себя объяснение, мол, заплакала она только потому, что вышло не по её — ну, как избалованный капризный ребёнок. Однако слёзы — есть слёзы: Церковь к ним всегда относилась с пиететом и умилением — нечего делать: как могу — утешаю. Дескать, очень хорошо, что ты заплакала, значит, раскаялась, это во благо, в следующее воскресенье причастишься с лёгким сердцем и чистой совестью. Разумеется, говорю уже не аспидским, а едва ли не ангельским голосом — по крайней мере, так мне самому казалось. Нет, плачет, ничего мне не отвечает, а времени уже нет, пора служить литургию — так её и оставил с мокрыми глазами и хлюпающим носиком. Хорошо хоть — плакала она потихоньку, так что служба прошла чин чином. После Литургии, когда почти уже всех причастили, гляжу: отец Паисий собирается и эту — уже не плачущую, уже с сияющими, как у праведницы, глазами. У меня первым делом явилась мысль, что она его обманула, скрыла свой невозможный грех. Ну, и шепчу ему на ухо: отец Паисий, а вы знаете, что она сегодня с утра выпила кофе?.. Вообще-то, это моё предостережение можно рассматривать как нарушение тайны исповеди, но равнодушно смотреть, как ближний, пусть даже несимпатичная мне девица, по собственному невежеству губит душу — нет, этого я допустить не мог… А отец Паисий, к моему изумлению, тоже шёпотом отвечает: да, отец Никодим, знаю. Ну, тут уже мне осталось только мысленно всплеснуть руками: если в пропасть собирается шагнуть не слепой, а зрячий — ему в силах помочь лишь один Господь.