— Уверен, Мария… Особенно — если сумеешь быть поласковее со своим Львом. И ещё… ни в коем случае не укоряй себя недостатком любви! А то, знаешь, Лукавый и за это очень даже способен уцепиться! Разумеется, молись, чтобы Бог увеличил в тебе этот дар, но не занимайся самоедством за его малость… что есть — то есть… вера, надежда — это же очень много! И потом… кто мы такие, чтобы с уверенностью судить себя?.. ведь твоё желание — помолиться за мою бедную девочку… вряд ли бы оно пришло без любви!
Вновь умилившись сама себе — скрытая похвала отца Никодима мёдом прошла по сердцу! — Мария Сергеевна вновь переменила направление разговора:
— А отец Паисий? Он, по-вашему, стал бы молиться за Ириночку?
— Он бы — конечно! Но главное, Мария, даже не это. Он — почему-то сейчас я в этом совершенно уверен — смог бы найти для меня слова утешения… нет, каким же я всё-таки был идиотом! Не оценил, не понял! Замкнулся в своей гордыне!
— Отец, Никодим, миленький, не убивайтесь, пожалуйста! Ведь Бог бесконечно Благ! И бесконечно нас любит! И обязательно простит вашу Ириночку!
— Спасибо, Мария! Мы с матушкой Ольгой так друг друга и утешаем — этими же словами! Но услышать их от тебя… огромное, Мария, спасибо! И знаешь… когда твой Лев возвратится в Москву… мне было бы очень не худо с ним встретиться… скажи ему, что я сейчас далеко не тот, каким был в девяносто втором году…
— Отец Никодим, но и Лёвушка — тоже… Если раньше его нападки на церковь шли в основном от ума, то теперь — от сердца. Боюсь, что моя стервозность его душевно ожесточила.
— Вот, вот, Мария — именно поэтому! Ведь, очень возможно, что главную роль в душевном ожесточении Льва Ивановича сыграла не столько твоя стервозность, сколько моя гордыня. Которая, если хочешь, способствовала развитию твоих далеко не лучших качеств… психиатр, блин! С таким рвением воцерковлять бывшую атеистку — это каким же следовало быть слепцом?! Нет! Лукавый, который не позволил мне в своё время разглядеть и оценить отца Паисия, уже тогда замыслил свою атаку! Которая чуть было не закончилась моим полным поражением… и, возможно, когда-нибудь так и закончится… если он нападёт ещё раз… нет! Не закончится! И более! Ни на меня, ни на тебя, Мария, Враг уже не посмеет напасть! Видишь ли… только — не пугайся того, что сейчас услышишь! Не подумай, что отец Никодим вдруг сошёл с ума! Понимаешь… сейчас мы с тобой совершили истинную Евхаристию!
— Как, отец Никодим?! Не в храме? Не освящённым вином? Такого не может быть!
— Может, Мария! Как во времена первых христиан! Сначала чистосердечная исповедь друг перед другом, а после — братская трапеза! Вечеря Господня! Ведь то, как Церковь причащает сейчас — это позднейшее! А изначально — «Где двое или трое во Имя Моё, там и Я посреди них»! Верь, Мария: эти наши с тобой бисквиты, коньяк, лимончик преосуществил Сам Христос! По нашему с тобой полному покаянию: а значит — во Имя Его!
— Но ведь, отец Никодим, то, что вы сейчас говорите — это, наверно, страшная ересь?
— Боюсь, с точки зрения современной церковной ортодоксии — да. Однако нам, бывшим безбожникам… разве ты, Мария, не чувствуешь, что с нами сейчас Христос?
10
Крайне возбуждённый и расстроенный случившейся на вернисаже гибелью картины друга, в конце непродолжительного «фуршета» Лев Иванович стал подумывать, а не улизнуть ли ему «по-английски», но, сообразив, что до Танечкиного возвращения из театра не менее двух часов, задержался и волей-неволей удостоился чести оказаться среди «избранных»: в уже знакомой ему комнате на первом этаже на организованном силами местной творческой интеллигенции банкете. Коих (творческих, то есть, сил) в сорока, примерно, метровой комнате собралось в общей сложности до пятидесяти человек — большей частью уже основательно поднабравшихся, хотя, не без исключений: замечались, преимущественно между дамами, особи практически трезвые. Однако Михаил, храпящий на задвинутом в угол диванчике, успешно сглаживал эту опасную дисгармонию. А впрочем, не такую уж и опасную: ибо через полчаса после начала застолья уверенно держалось на ногах с десяток, может быть, лиц женского пола, да трое-четверо — включая Юрия и самого Льва Ивановича — мужского.
Окаёмову, после загадочной гибели так и не увиденной им «Фантасмагории», в границах относительной трезвости удалось удержаться только благодаря мыслям о Танечка да, возможно, нелюбимому астрологом шампанскому. Вдохновлённый скорой встречей с артисткой, Лев Иванович меланхолически истязал свой вкус этим побочным продуктом великореченского — правда, конверсированного одним их первых в отрасли — завода по производству боевых отравляющих веществ, главной гордостью которого на новом для себя поприще деятельности являлась вполне приличная водка «Екатерина Великая».