— Надо же… молодец, Валюха! Интуичишь на уровне! А я облажался. Хотя… после предупредительного сигнала в родном нашем «Рабском молоте»… ладно! И всё-таки… если даже они почувствовали… которым всякая живопись в общем до лампочки… нет! Лёхе определённо что-то открылось! Сверх того, что изредка открывается даже самым великим художникам… Он ведь эти последние полгода столько работал, что почти не пил… ну, не то что бы вовсе, но на порядок меньше… ведь правда, Валюха — а?
— Не знаю, Мишенька, что ты понимаешь под «порядком», но что меньше, то меньше — да. Я прямо-таки не могла нарадоваться: ну, думаю, взялся за ум, а оказывается — перед смертью-у-у…
Валентина всхлипнула и поднесла к глазам уже насквозь мокрый платочек.
— Царство ему Небесное. Моему, значит, Лёшеньке.
— Не сомневайся, Валя, Алексей сейчас Там. Причём — в самом Преддверии. — Утешая вдову, художник попутно развивал недавно возникшую у него гипотезу об особенностях топографии загробного мира. — Это нам, в основном, туда придётся восходить с середины. А Лёхе… нет! Но всё-таки он — не в раю… Ему же надо тебя дождаться… но в самом-самом Преддверии — если ещё при жизни сумел заглянуть туда.
Эти рассуждения Михаила напомнили Окаёмову случившийся вскоре после пожара разговор с Павлом Мальковым — когда, обсуждая возможность мистического постижения Бога, он сам высказал мысль о том, что художникам (в широком значении этого слова) изредка удаётся заглянуть туда, но сам же и отказался от этой мысли, заметив, что художественные прозрения всё же нельзя считать мистическими: ибо, в лучшем случае, художник способен увидеть лишь отражённый Свет. Однако сейчас, слушая Михаила, Лев Иванович вдруг усомнился в обоснованности этого возражения: а почему мы должны считать, что признанные мистики видели прямой, а не отражённый Свет? Только потому, что они сами на этом настаивали? Но во что бы то ни стало настаивать на своём — это же сугубо земное, присущее большинству из нас: следовательно — не аргумент. И если подойти не предвзято… рассмотреть, например, Апокалипсис — самое знаменитое из всех мистических сочинений… насколько, если отвлечься от авторитета Церкви, Иоанн Богослов убеждает, что он видел не отражённый Свет?.. Ведь в тот Небесный Иерусалим, который открылся этому тайновидцу, по правде, не слишком тянет… разве что — от безысходности… от ужаса перестать быть… И в этом смысле злая пародия Свидригайлова — вечность в комнатке вроде бани с пауками по всем углам против вечности в витрине огромной ювелирной лавки — не такая уж и пародия! Ведь что, кроме восторга рабского поклонения Верховному Самодержцу, увидел Иоанн Богослов в Небесном Иерусалиме? Да в сущности — ничего! Но зато с какой потрясающей силой рассказал нам об этих своих видениях! Каким гениальным предстал художником! Да, именно — художником… вот в чём суть! Но ведь и Алексей Гневицкий… в «Распятии», «Портрете историка» и «Цыганке» — тоже! С не меньшей силой сумел указать на иную реальность… а что она у него выглядит куда как менее конкретно, чем у знаменитого мистика… а не преимущество ли это художника-живописца? О своём мистическом опыте рассказывать без дидактики… не наставляя, не поучая, а лишь указывая на такую вечность, от которой, по крайней мере, не хочется блевать! На которую можно уповать не из одного лишь ужаса перед небытием, а в надежде обрести нечто бесконечно нужное, но абсолютно недоступное нам в этой жизни?
— Лев, ты что? Никак — отключился? С шампанского?!
— Ничего он, Мишенька, не отключился. Задумался, понимаешь, о Танечке — с кем не бывает! О нашей Танечке — какой мужик не задумается! Даже мой Алексей — и то…
— Валюха, не вредничай! Ну, Лёху — ладно: могла ревновать к Татьяне. Хотя и не было ничего у них, но — могла. Но Льва-то, Льва?! Нет… погоди… здесь что-то не так… Лев! Лев!! Ты меня слышишь?!!
— Да, Миша, слышу, — оказывается, Окаёмов до того глубоко задумался о природе мистического, что до его сознания далеко не сразу дошли звучащие в ушах голоса Михаила и Валентины. — Я, понимаешь, всё думаю о «Фантасмагории»… всё время сидит в башке… неужели её даже не сфотографировали? — соврал Лев Иванович. Сейчас астрологу почему-то ни с кем не хотелось говорить о полностью овладевшим его умом сопоставлении Алексея Гневицкого с Иоанном Богословом.
— В том-то и дело, Лев, что сфотографировали! И даже — два раза! Я сам — «мыльницей» — в мастерской, и здесь на выставке, сразу после развески — Василий Петрович. Дедок такой с допотопной аппаратурой, но фотки делает — класс! И представляешь, Лев… ну, я то — ладно! Вспышка оказывается не работала, а я щёлкал себе и щёлкал… но чтобы Василий Петрович?! Перед открытием — помнишь? Я где-то на полчаса слинял? Так это — к нему. Он через двор здесь — рядом. Беру, значит, в ларьке бутылку — распиваем её с Петровичем — и мне вдруг захотелось тебе, Лев, подарить карточку с Лёхиной «Фантасмагории». А Петрович, представь себе, извиняется! Говорит, что непонятно каким образом зарядил дико просроченные пластинки, и ничего, естественно, у него не вышло. Мол, завтра с утра переснимет по новой и к вечеру напечатает. И у меня, представляешь, никаких нехороших мыслей: завтра так завтра — с кем не бывает. Это же не репортёрское фото — картина: висит себе и висит… Ну, заказал ему три лишних экземпляра — и пошёл на открытие… Нет, Лев, никогда суеверным не был, а тут — ей Богу! Хоть свечку ставь против нечистой силы! Или — молебен… не знаю, что полагается в подобных случаях… приехали, называется! Скоро начнём молиться каждому камню! Как наши языческие предки! Чуешь, Лев?!