Не подозревая, что он является объектом спасения, Лев Иванович страшно обрадовался появлению артистки — слава Богу! Он теперь прекрасно обойдётся без так и не придуманной благовидной отговорки! Умница-Танечка догадалась прийти на выручку! Убережёт его от навязчивого гостеприимства вдовы! Валентина-то — ишь как сникла!
В данном случае, астролог был не совсем прав: Валентина не то что бы сникла, а всего лишь немножечко поскучнела — уж на что она там рассчитывала, зазывая к себе Льва, но никак не на те сексуально-вампирические домогательства, в которых и Танечка, и Мария Сергеевна заподозрили эту женщину. Скорее всего, далеко ещё не пережив случившуюся трагедию, вдова цеплялась за Льва, как за вестника из прежнего, не потрясённого катастрофой мира. Одновременно и благословляя, и проклиная астролога, Валентина, может быть, бессознательно надеялась почерпнуть в нём новые силы — чтобы не выть от боли смертельно раненой сукой.
К чести Льва Ивановича, следует заметить, что ему самому, в отличие от Танечки и Марии Сергеевны, ни на секунду не приходило в голову заподозрит Валентину в эротических поползновениях — и, соответственно, недавнюю провокацию пьяной Жанны он воспринял как выпад мстительной истерички, и только. Другое дело, что астролог не предполагал у Валентины большой любви ни к нему самому, ни к Марии Сергеевне, ни — особенно! — к Татьяне: и это составляло существенную долю его нежелания ночевать у вдовы — разумеется, главной частью являлась разгорающаяся с каждой минутой страсть Льва Ивановича к артистке. А возможно — уже и любовь…
После случившегося утром соития, когда, потрясённый до основания Окаёмов медленно приходил в себя, он подумал: а не влюбляется ли, как мальчишка, в эту прелестную молодую женщину? С каждым ударом сердца — всё трепетнее и сильнее? Но тут же постарался укоротить эти шальные мысли: мол, Танечка сумела разогреть стариковскую кровь, и ты уже готов вообразить себя юношей? Эдаким молодым жеребчиком? Выпущенным порезвиться на лужок?
Опять-таки — Мария Сергеевна…
Словом, с надвигающейся любовью Окаёмов боролся как мог, попеременно желая то победы, то поражения в этой мучительно сладкой борьбе: и больше — поражения, чем победы. Вернее, если бы не сомнения, что потрясающее «утро любви» Танечка подарила непосредственно ему, а не реализовала таким образом свои, теперь уже навсегда безответные чувства к Алексею Гневицкому, то, прекратив всякое сопротивление, астролог безоговорочно сдался бы на милость прелестной победительницы — увы: Лев Иванович боялся верить в добрые чудеса.
Опять-таки — Мария Сергеевна…
И всё-таки, вопреки всем опасениям, появление в критический момент Татьяны Негоды Окаёмов воспринял не просто как благоприятный знак, но как намёк на возможность невероятного — стопроцентно доброго чуда. Но тут же по этой сладкой надежде больно стегнула ущемлённая совесть: ну да! для тебя — стопроцентно доброго чуда, а для Машеньки?!
Однако надежды состоят не из такой материи, чтобы позволять их истязать даже с самыми благими намерениями, и Лев Иванович быстро призвал к порядку свою развоевавшуюся совесть: ах — для Машеньки? А шести лет твоей, склоняющейся к закату жизни — для неё недостаточно? Твоего, полузадушенного этой праведницей, творческого начала — мало? Да, конечно, всё ещё любишь… и что же? В жертву этому экстремальному мазохизму — а твою любовь к монашествующей в миру жене по-другому назвать нельзя! — готов полностью принести себя? Со всеми своими «достоинствами»: увядающим членом, усыхающими мозгами, съёживающимся сердцем и скукоживающейся душой?
А что, если Танечка способна полюбить не отражённый в нём образ друга, а именно его… его самого… такого, как есть?..
По счастью, время и место не располагали к малопродуктивной рефлексии — Татьяна присела к столу, выпила на помин души Алексея водки, попросила Окаёмова налить ей шампанского, произнесла краткий тост во славу творческих достижений художника — и тут все как-то сообразили, что артистка ещё не в курсе случившейся на выставке драмы. В связи с чем Ольга, Ирина, Юрий, перебивая и дополняя друг друга, поспешили рассказать Танечке не только о будто бы самоуничтожившейся «Фантасмагории», но и об основных, родившихся в умах очевидцев, версиях по поводу таинственного самовозгорания. Охнув и по адресу предполагаемых мерзавцев послав высокохудожественное — однако, без мата — проклятие, Татьяна, подобно Мишке, вместо традиционного посошка на дорожку предложила выпить на помин души (а что? в истинных произведениях искусства всегда есть частица души художника!) погибшей картины и поспешила избавить от губительных чар вдовы «спасаемого» ею седобородого принца: до свидания, Валечка! Спасибо тебе и Ольге, что приглядели за Львом — не знала, что вы так засидитесь, а не то бы, конечно, не стала вас затруднять.