— А как же иначе, Лёвушка! Сам же сказал, что наши Луны и Меркурии в такой гармонии, что сколько бы мы ни «кусались» — обоим в кайф! Стало быть — не зевай! Ж-ж-алить змеючке, знаешь-ш-шь! Ж-ж-уть до чего приятно!
Интеллектуально расшалившаяся Татьяна подошла уже к той границе, где словесное неизбежно должно было соединиться с телесным, однако остановилась: нет! Не сейчас! Следующий шаг за Львом!
Уловив испущенный артисткой мощный эротический импульс, Окаёмов мимоходом подумал, что даже самые умные женщины, в какие бы отвлечённые сферы ни воспаряли, полностью никогда не отрываются от земли — пресловутая «мудрость пола»? — и понял: от выбора ему не уйти! Вопреки логике, вопреки всем его недостаткам, презрев стоящую у порога старость, Татьяна в него влюбилась. Именно в него и именно влюбилась — а не перенесла, как астрологу подумалось в начале, те чувства, которые предназначались Алексею Гневицкому, но были им не востребованы. Нет уж! Никакого «вытеснения», никакого «замещения», никакого «переноса»! Полюбила — и всё тут! Его! Льва Ивановича Окаёмова! Седеющего пятидесятилетнего астролога! Молодая талантливая актриса! Чёрт побери — не сон ли?! А Маша?..
Мелькнувшая мысль о Маше (то есть, о выборе!) вернула Окаёмова к реальности, и он почувствовал, что Танечка ждёт ответа на посланный ею эротический импульс — своё бессловесное признание в любви. Однако Лев Иванович, и боясь, и желая любви молодой женщины, сейчас, когда проблема выбора придвинулась, образно говоря, на расстояние вытянутой руки, вдруг растерялся: чёрт! Танечка — Машенька, Машенька — Танечка! С Танечкой: зарождающееся сильное чувство, восхитительный секс, духовная близость и интеллектуальная гармония — с Машенькой… двадцать лет жизни, убитый во чреве ребёнок, память о былой, не угасшей до конца любви, шестилетняя религиозно-эротическая война, но главное — ответственность. Оставь он Марию Сергеевну — она, скорее всего, уйдёт в монастырь: что, к несчастью, являлось не самым худшим вариантом — во вполне обозримом удалении маячили призраки тяжёлого психического заболевания и даже (чёрт побери!) самоубийства.
У донельзя воцерковлённой, безумно боящейся адских мук христианки? А почему бы и нет! Да — безумно боящейся; но на каком-то страшно глубоком (дочеловеческом, доживотном — клеточном?) уровне трепетно их желающей — этих самых ужасающих мук! Ведь если отмеченную де Садом, Достоевским, Ницше и помещённую Фрейдом на уровне инстинктивно-бессознательного тягу к разрушению и смерти передвинуть гораздо глубже, на уровень одноклеточных организмов — где разделение неразрывно связано с размножением, где самой смерти, в нашем понимании, нет — то в пылу полемики с отцом Никодимом изобретённое Окаёмовым словечко «инфернофилизм» являлось не только остроумным выпадом против наиболее популярной в средние века церковной доктрины, но и прозрением объединяющей всё живое древнейшей генетической памяти — да простят нам биологи сей «психоаналитический» пассаж!
Словом, Лев Иванович не мог полностью исключить самоубийства брошенной им жены…
…и что же? Дабы не случилось это гипотетическое самоубийство — отказаться от любви безумно его притягивающей женщины?
«Нет! Нет! Не-е-ет! — кричал Окаёмову каждый атом его стареющего тела. — Откажешься от Татьяны — сопьёшься к чёрту!»
«Да! Да! Да-а-а! — вопила ущемлённая совесть астролога. — Бросишь Машеньку — на век лишишься покоя!»
Между тем Танечка, нечаянно пославшая столь смутивший астролога эротический импульс, не слишком разочаровалась, не получив на него ответа — где уж «эволюционно продвинутым» мужчинам улавливать существующие ещё до начала Мира Тонкие Эфирные Колебания? — и, как ни в чём ни бывало, продолжила:
— Стало быть, Лёвушка, как всегда: ищите женщину?.. у-у, какие мы всё же бываем стервы! Обыкновенного советского инженера способны довести до таких ересей, что это уже не ереси, а чуть ли не новая религия! А между прочим — Христос? Не из-за Марии ли Магдалины Он подался в пустыню? На рандеву с дьяволом? Или из-за иной какой, неведомой нам прелестницы?
— Девчонка! Меня, понимаешь, взялась обвинять в кощунстве — тогда, как сама…
— Ой, Лёвушка, правда! Совсем не подумала! Прости ради Бога! И Ты, — Танечка возвела очи горе, — Сын Человеческий, прости дуру-бабу! Не держи на неё зла! Накажи как вредную, непослушную девчонку — и прости? Ладно?
— Ишь, Танечка, размечталась! Чтобы Сам, значит, Иисус Христос удостоил вниманием кое-какие твои округлости! Между нами — очень даже прелестные…