Нет, восприняв импульс, посланный угасающим сознанием Марии Сергеевны, Татьяна Негода не почувствовала себя кобылицей — просто артистке подумалось, что, играя Нору, она до сих пор полностью упускала из вида смутно угадывающееся в ней строптивое животное начало — когда чувства сильнее разума, когда, взбрыкнув, дикая лошадь с восторгом скачет к обрыву. Доскачет ли? Не свернёт ли на спасительную обходную тропу? Бог весть. Да и неважно это. Главное, помнить: в душе домохозяйки Норы есть частица души своевольной необъезженной кобылицы. И тогда её финальное объяснение с мужем играть будет и проще, и интереснее. Стоит чуточку сместить акценты — и вспыхнут новые краски. И парящая в беспредельности душа Генрика Ибсена поцелуется на радостях со звездой Фомальгаут. И намеченная режиссёром Глебом Андреевичем Подзаборниковым к постановке в следующем сезоне пьеса неизвестного драматурга окажется мировым шедевром… Вот только она, Татьяна Негода, не будет играть в этой пьесе…
Отправленное Марией Сергеевной при её погружении в глубокий обморок-сон «симпатическое» послание на принимающем — бессознательном — уровне артистки трансформировалось двояко: во-первых, помогло разглядеть в образе Норы не замечаемую прежде грань, а во-вторых — произвело сильное смятение в Танечкиных мыслях и чувствах, задев самое дорогое: артистическое призвание. Ведь не быть артисткой она не может. И не абы какой — ведущей. Стало быть, профессионально полностью состоявшейся. Чего — Татьяна Негода понимала — перебравшись в Москву, ей предстоит вновь добиваться в течение многих лет. Да и то… в её-то годы всё начинать сначала… вряд ли — ох, вряд ли… конечно, за прошедшее время талант окреп — но молодость, но красота…
…и что же?.. перетянуть в Великореченск Лёвушку? Ага! Чтобы без заработка, не имея твёрдого стержня, он здесь спился в течение года?! Окстись, Танька!
Да, подсознание Марии Сергеевны нанесло очень сильный ответный удар! Выбор между признанием и принцем — это для Танечки не фунт изюма! Не мимолётный приступ религиозного покаяния! Не замирение ущемлённой совести!
И, всего интереснее, знай Мария Сергеевна о возможности подействовать на противницу симпатически, переслав ей определённые чувства и образы, фанатически религиозной женщине ни в коем случае не пришло бы в голову передавать ощущения покрываемой жеребцом кобылы: безумие! ужас! грех!
Но и Татьяна Негода — тоже! До того, как её бессознательное не получило от бессознательного Марии Сергеевны образа случающихся кобылы и жеребца, не видела всей сложности предстоящего ей решения. Или Лёвушка, или призвание — нет, до этого «симпатического» послания мучительный вопрос не стоял перед Танечкой с такой остротой! А ведь на рациональном уровне, казалось бы — ничего особенного! Артистке всего лишь показалось, что, играя Нору, она в своей героине до сих пор не видела одной малозаметной грани — и закрутилось! и понеслось! и взвихрилось!
Да, в заочной борьбе за мужа, не ведая ни сном, ни духом, Мария Сергеевна нанесла своей противнице сильнейший удар! Вот тебе и рьяная плотиненавистница, вот тебе и служительница духа… или?! Уж не намекнула ли ей Дева Мария, что за столь безоглядное, противное триединой человеческой природе служение Духу здесь, там Марии Сергеевне предстоит весьма нелёгкое служение Плоти? И — достаточно долгое…
— А ВРЕМЕНИ У ТЕБЯ, ТАНЬКА, МАЛО.
Познакомившись с Окаёмовым, Пётр критически оглядел уставленный чайными приборами стол и перевёл взгляд на Павла.
— Знаешь, Паша, ты со своей приверженностью к «здоровому образу жизни»… конечно, злоупотреблять не следует… но гостю — и только чай?
— А по-моему, Лев Иванович — очень даже. — Слегка смутившись, стал оправдываться Павел. — Вполне расположен к чаю. Я ведь ему лучшего заварил — китайского…
— Ага! Ты бы ему ещё предложил варево со зверобоем или с мятой! Бр-р-р! — Широченные плечи Петра брезгливо вздрогнули. — Или другое какое сено!
Окаёмов, которому Павлом было-таки предложено «сено», поспешил отвести подозрения от сторонника «здорового образа жизни».
— Нет, Пётр Семёнович, никаких травок. Меня Павел Савельевич угостил прекрасным чаем. Правда. Я дома обычно пью «Майский». Ну, крупнолистовой цейлонский — который с короной. Так у Павла Савельевича — много лучше.
— Естественно, Лев Иванович. Павел в чаях знаток. — Сменил «гнев» на «милость» Пётр. Но тут же и съехидничал. — Конечно, когда находит в себе силы отказаться от любимого сена. От лимонника, липы и прочей дряни… Но вообще-то — я не о том. Время уже обеденное, и водочки — в самый раз… Лев Иванович, погодите минуточку — я мигом.