Между тем, рука Льва Ивановича, сжимая несуществующее перо, выписывала невидимые замысловатые знаки — ибо только таким образом астрологу хоть как-то удавалось справляться с вконец обнаглевшей музой, которая уже не нашёптывала, уже громко скандировала терзающие измученный мозг слова и фразы:
«…когда глаза его закрылись
земля тряслась и тьма на крыльях
над миром задрожавшим пролетала
и солнце капелькой металла
катилось вниз за горизонт
за геркулесовы столбы
катилось в мёртвые сады
давно чужих цивилизаций
…змеиных свадьб пора настала
гадюки род продлить спешат
любовью переполнена душа
у анаконды у ужа
у гюрзы эфы кобры королевской
по горным склонам перелескам
глаза мерцают лунным блеском
в кольцо вливается кольцо
изводят девку под венцом
два малолетних похотливых бесика
…верный пёс под забором скулит
дожидаясь хозяина пьяного
и хохочет хохочет лилит
совратившая племя адамово
…отвернуло солнце своё лицо
от ноябрьской снежной слякоти
как гордячка
стоящая под венцом
отворачивается от убогих на паперти
как палач-дилетант поднимая топор
закрывает глаза и молится
отвернулось солнце и с этих пор
по ноябрьским голым околицам
бесконечные вихри злобствуют
или вязкая тишина
разве русскому без вина
выносима подобная мука
месяц нисан
а ты без вина
был выносим евреям
разве тогда чуднее
или глупее были
пили евреи пили
шли спотыкаясь и мат висел
древнееврейский мат
над остриями башен
и над зубцами стен
дорогой направо в ад
плыл кувыркаясь мат
плыли в пыли повозки
и пыль на лице извёсткой
выбеливала круги
падали звёзды на каменный мостик
боже помилуй того кто выносит
крестную муку любви…»
Эти, будто бы навязанные чужой волей, слова, образы, ритмы заполнили и полонили Льва Ивановича настолько, что он не заметил, как на стол перед ним лёг лист бумаги, а в правой его руке оказалось не воображаемое гусиное перо, а реальная шариковая авторучка — и понеслись торопливые строчные буквы (без прописных, без знаков препинания), слагаясь в слова, фразы, периоды. Конечно, кое-что забывалось, и Окаёмов, из безотчётной боязни потерять всё не желая напрягать память, спешил записать сохранившееся, обозначая пропущенное длинными злыми прочерками — погоди, мол, лентяйка-память, возьмусь за тебя с пристрастием, всё возвратишь как миленькая! И, перемежаясь прочерками, слова летели, летели… И ещё один лист потребовался — и ещё…
«…мёртвого моря солёный язык
в каменных челюстях бьётся…
дрогнул качнулся и замер
утвердившись щебёнкой в яме
косо поставленный крест…
от средиземного моря
чёрная туча шла
дрожала на заборе
бумажная стрела
указывая путь
в убежище от града
от молний и дождя
бегите прячьтесь надо
спокойно переждать
и насладиться казнью
не замочив ступней
а туча будто дразнит
растёт растёт и в ней
змеятся письменами
забытых языков
смущая нашу память
тревожа наш покой
разбрасывая искры
древнейшие слова
зловеще силурийское
бездушное вобрав
от средиземного моря
чёрная туча шла
и мелкие дела
слагались в приговоры
подписанные адом
сплошных метаморфоз
а туча шла и ужас рос
перед каким-то жутким градом
которым зрела чернота
зрачки апостолов ловили
неясный образ полубыли
у раскалённого креста
от средиземного моря
чёрная туча шла…»
— Впредь, Лев Иванович, не гоните свой дар. Это, знаете ли, весьма чревато. Последствия могут быть самые удручающие. И для ума, и для сердца. А если хотите — и для «спасения души». Нет, в конечном счёте она, разумеется, спасётся — но очищение… нереализованное здесь, там, как вы понимаете, значительно осложнит душе восхождение к Свету…