Робко утешив себя этими соображениями, Мария Сергеевна поднялась с колен, выключила свет и, сбросив халат, голой легла в постель. Впервые — за последние пять лет. К сожалению — в одиночестве.
Земной путь Валентины Андреевны Пахаревой завершался. Умом она этого пока ещё не понимала, но сердцем явственно чувствовала: дорога идёт к концу. Причём, сердечное прозрение случилось сразу, едва женщина узнала о гибели Алексея. И то состояние прострации, в котором Валентина находилась в понедельник, вторник и первую половину среды, было отчаянной попыткой физически здорового организма защититься от разрушительных психических импульсов, посылаемых наиболее древними, влекущими к смерти структурами.
Исключительно здоровым — к сожалению, в данном случае! — оказалось не только тело, но и сознание Валентины: вредоносные импульсы из глубины смогли лишь немного поколебать его; и уже в среду (ещё до похорон, тогда, когда, освобождаясь от невыносимой душевной боли, Валечка бросала в лицо Окаёмову фантастические обвинения не просто в зависти к Алексею, но и в намеренном — с помощью астрологии?! — убиении друга) ум женщины стал приходить в норму — во всяком случае, реагировать на внешние раздражители.
В четверг, маясь с похмелья, умом Валентина практически не пользовалась, и посему нельзя сказать что-нибудь определённое о его состоянии в этот день, а вот в пятницу — да: её сознание полностью восстановилось — чего, к сожалению, не скажешь о психике: душа женщины продолжала мучительно болеть. Конечно, не той безумной нечеловеческой болью, которая обрушилась на Валентину при известии о гибели Алексея, но всё равно: терпеть её было тяжко. Да, до какой-то степени помогал алкоголь, но именно — до какой-то степени: не исцеляя, а только снимаю остроту. Да и то — на короткое время. Соответственно, каждые полчаса Валентине в качестве лекарства требовалась рюмка водки — что, разумеется, не могло продолжаться до бесконечности. Даже — до обозримой, лежащей за границами нескольких ближайших дней: воскресное дежурство и, возможно, в среду — ладно, войдя в её положение, найдут замену. Увы, далее бесконечность заканчивалась: на зарплату аж сто долларов в месяц в Великореченске окажется тьма охотников — на занимаемом ею месте никто не будет терпеть спивающуюся женщину. Да и вообще — спиваться женщине?..
Валентинина, имеющая глубокие корни в русском простонародном быте, здоровая нравственно-психическая основа снисходительно относясь к алкоголизму мужскому — что с них бедненьких, со времён отмены Юрьева дня пребывающих в несвойственном мужчине рабском состоянии, спрашивать! — совершенно не выносила алкоголизма женского: на ком, чёрт побери, будет держаться Россия, если бабы, следом за мужиками, смысл жизни станут искать в вине? И что же? Теперь ей самой, сломавшейся после гибели Алексея, пополнять ряды этих раздавленных невыносимо тяжёлой жизнью падших созданий? Нет! Что угодно — только не это!
А что, собственно, «что угодно», если в настоящем — мучительная душевная боль, а впереди — пустота? И в этой ужасающей пустоте?.. одной одинёшенькой?.. без Алексея?..
Отца Валентина не помнила, мать умерла два года назад, родных братьев и сестёр у неё не было, двоюродные жили в Харькове — стало быть, в чужом государстве — и, главное, знаться она с ними не зналась. Да и вообще: во всём мире для Валентины существовал единственный родной человек — Алексей Гневицкий. И будь у неё от него ребёнок… а лучше — два или три… о, как она этого страстно желала! И не остановило бы её отсутствие штампа в паспорте — но! Алексей! Из принципиальных соображений он категорически не хотел детей: мол, и вообще в этом мире жить крайне трудно, а уж в нашей стране… неужели ты, Валечка, хочешь, чтобы они в этой земной юдоли страдали и мучались также как мы? Ладно ещё, если родятся дураками, а если — умными? Или, не дай Бог, талантливыми?
Конечно, люби Валечка Алексея (а особенно — дорожи им!) чуть меньше, вся эта идиотская заумь нисколько бы её не остановила: родила бы — и всё тут. Однако любовь все чувства этой от природы, в общем-то, грубоватой женщины настолько обострила, что сердце ей подсказало: с Алексеем — против его согласия — нельзя. Вернее, в существенно важном для него — нельзя. Во второстепенном — даже весьма значительном — сколько угодно: в крайнем случае лишь состроит снисходительную мину — дескать, женщины, какой с них спрос. С чем — в отличие, скажем, от Окаёмова или Танечки Негоды — Валентина была согласна: два будто бы взаимоисключающих постулата — об изначальном превосходстве мужского начала и о том, что в реальной жизни мужики против баб не в пример слабее — превосходно уживались в её, правилами формальной логики не отягощённом сознании.