Впрочем, Алексей не совсем укладывался в эту нехитрую схему: будучи, по мнению Валентины, в большинстве жизненных обстоятельств слабее всех ей знакомых (тоже, в общем, никчёмных!) мужчин, в немногом — для него принципиально важном — он проявлял исключительную твёрдость. Такую, что женщина чувствовала: несмотря на всю его любовь к ней, затронь она узкую область Алексеева абсолютного суверенитета, Гневицкий расстанется с ней не колеблясь. И дети (точней, нежелание художника их иметь), к сожалению, находились в этой узкой запретной области.
И всё-таки?.. если бы она родила, так сказать, контрабандой?.. неужели бы — не простил?
Прежде, на протяжении всей их совместной жизни, Валентине казалось, что нет — не простил бы. Сейчас, после гибели Алексея, женщина вдруг почувствовала: простил бы! Ведь все его многомудрые благоглупости относительно беспросветности земного существования — в основном, позёрство! Такое же, например, как демонстративный католицизм! Шляхетские, видите ли, корни, а на Рождество и Пасху за милую душу причащался в православном храме! И всё его «философски» обоснованное нежелание иметь детей — тоже! Один выпендрёж — и только! Другое дело, что дети: ответственность, хлопоты, необходимость зарабатывать на их содержание — это да, это Валечка понимала. Человеку, интимная жизнь которого строго распределена между любимой женщиной, живописью, преподаванием и алкоголем не потянуть дополнительной нагрузки.
(Вообще-то, этот перечень требует некоторого уточнения: себя и живопись Валентина беззастенчиво поменяла местами, а в рубрику «преподавание» целомудренно включила также и Татьяну Негоду, и прочих, изредка случавшихся у Алексея любовниц.)
И?.. Роди она всё-таки?.. Боже! Ну, почему этого сердечного прозрения с ней не случилось раньше?! Или Алексей, или ребёнок от Алексея — не было этой дилеммы! Что бы он там ни говорил! Нисколько бы ребёнок не стеснил Алексея! И даже — два! При её-то энергии, трудолюбии и здоровье! На всех бы с лихвой хватило! И на Алексея, и на детей! Нет же! Как дура, разинув рот, выслушивала все его несуразности! Напрочь забыв исконную бабскую мудрость: соглашайся со всем, что говорит мужчина и делай по-своему! Нет же: Алексей — единственный свет в окошке! И вот теперь… когда он погас… Господи! Ну почему этого прозрения с ней не случилось раньше?!
Вообще-то, понять Валентину можно: замысленная Творцом амазонкой или валькирией, она по ошибке получила чувствительное и нежное сердце — её склонность к рукоприкладству не в счёт, здесь сыграла роль и физическая конституция, и, главное: воспитание и среда. И это несоответствие телесного и душевного могло компенсироваться лишь достойным спутником — мужчиной физически выдающимся, с чуткой, способной за внешней грубоватостью разглядеть и оценить многие Валечкины достоинства, душой. Мужчину, которого ни в Великореченске, ни в России, ни на всём земном шаре в последней четверти двадцатого столетия заведомо не могло быть… а вот — подишь ты! — нашёлся… На новогоднем балу в Доме Культуры Водников художник Алексей Гневицкий углядел-таки прядильщицу Валечку Пахареву.
Разумеется, поначалу этот потомок шляхтичей привлёк Валентину в основном внешне: очень высокорослый, могучего телосложения — наконец-то, ёкнуло женское сердце, нашёлся мужчина, которого она, побаиваясь, сможет уважать. Правда, скоро выяснилось, что побаиваться Алексея ей не следует ни при каких обстоятельствах — однако Валентина не перестала уважать художника из-за полного отсутствия агрессивности. И даже напротив: прониклась каким-то суеверно-мистическим — на грани обожания — трепетом. Будучи трезвым, Алексей с лёгкостью пресекал все Валечкины попытки распустить руки, железными объятиями полностью обездвиживая любимую «амазонку» и поцелуями скрашивая ей горечь поражения — пьяным: становился настолько нечувствительным к увесистым Валечкиным плюхам, что она очень скоро утратила интерес к сему исправительно-воспитательному процессу — всё равно, что колошматить мешок с картошкой: себе больнее. Ну, разве, когда Алексей являлся особенно «остекленевшим», отпустит (для «успокоения нервов») две-три затрещины, но ведь не со зла — любя.
Словом, почти идиллическая семейная пара — нежелание Гневицкого регистрировать их отношения в Загсе мало что значило: Валентина сошлась с художником, когда ей было за тридцать, и, соответственно, уже давно утратила иллюзию того, будто штамп в паспорте сулит стабильную совместную жизнь. Церковного венчания — как чего-то таинственного и ужасно красивого! — ей, конечно, хотелось, но… выудить из реки лунное отражение тоже порой ведь хочется! Ребёнок — другое дело… ах, ну почему она не смогла убедить Алексея, что дети нисколько бы ему не помешали? Не отняли бы ни малой толики ни времени, ни свободы? Почему, Господи, почему? Ведь будь сейчас у неё ребёнок… но поздно! Непоправимо поздно…