Поняв, что ему делать не следует и задумавшись над тем, что же всё-таки следует, ни до чего положительного Лев Иванович додуматься не успел — раздался звонок. Татьяна Негода вышла из кухни и вернулась в сопровождении двух, Окаёмову неизвестных, женщин, которых представила как Свету и Наташу. Поздоровавшись с ними, астролог поднялся из-за стола, достал из буфета ещё две рюмки, наполнил их — а заодно валентинину, татьянину и свою — традиционным в России поминальным напитком и, на этот раз молча, выпил. Все — и, главное, Валентина! — последовали его примеру: слав Богу, кризис миновал — можно надеяться, женщина обойдётся без психиатра.
Выпив, Лев Иванович взглянул на часы — начало двенадцатого — и ещё более приободрился: вот-вот начнётся обычная на похоронах суета, которая наверняка отвлечёт Валентину от её чёрных мыслей.
4
Прочитав окаёмовскую записку, Мария Сергеевна облегчённо вздохнула — слава Богу, исполнение возмутительной епитимьи откладывается на несколько дней! — и вместе с тем огорчилась: Алексея Гневицкого она (по-своему) любила. Да, не без ревности к мужу — в своё время Лев Иванович это верно подметил — однако и не без некоторого снисходительного участия: такой же беспутный, как её Лёвушка! Да нет — ещё беспутнее! Бросить хорошую работу (на которой ему, молодому специалисту, сразу же дали двухкомнатную квартиру!), забыть нужную, пользующуюся спросом профессию и заняться малеваньем каких-то дурацких картинок — а в отличие от мужа, Мария Сергеевна была уверена, что хорошо понимает в живописи — это надо быть не просто беспутным, это надо быть «без царя в голове»!
Быстренько прокрутив всё это в уме, женщина собралась позвонить Валентине, которую, разумеется, недолюбливала, однако, понимая, что сейчас не тот случай, чтобы выказывать неприязнь, уже потянулась к трубке, но сразу же спохватилась: Господи! Да ведь у этого обалдуя Лёшеньки до сих пор нет телефона! Да, Великореченск — провинция, да, с АТС дела у них обстоят неважно, но всё-таки?! Не до такой же степени? Чтобы двадцать лет впустую стоять в очереди на телефонный номер? Нет, только Алексеева безалаберность, и ничего — кроме!
В очередной раз соприкоснувшись с безответственностью Лёвушкиного друга, Мария Сергеевна слегка растерялась, но быстро сообразила: телеграмма! Конечно! И никакой — при их натянутых отношениях с Валентиной — фальши! Никаких искусственных — «со слезой» — оттенков в голосе. Честный казённый бланк со строкой скупых соболезнований — и точка! И это даже хорошо, что беспутный Лёшенька до сих пор не удосужился обзавестись телефоном — стало быть, можно обойтись без сентиментальных паясничаний! Без притворства!
Обрадованная возможностью не кривить душой, Мария Сергеевна чуть было не отправила телеграмму следующего содержания: Валентина, радуйся! Алексея Господь призвал к Себе! Радуюсь и молюсь вместе с тобой! (Вообще-то, надо сказать, вполне естественного содержания для настоящего христианина, но почему-то не принятого в подобных случаях.) Мария Сергеевна — пока отыскивала адрес Гневицкого в их общей со Львом записной книжке и набирала номер, по которому принимают телеграммы, — сообразила это и, отдавая дань неискоренимому лукавству дольнего мира, продиктовала самое что ни на есть банальное: Валентина, потрясена известием о гибели Алексея. Крепись. Скорблю и молюсь вместе с тобой. Мария.
Исполнив долг жены друга, Мария Сергеевна прошла в свою комнату и, пав на колени перед иконой Спасителя, недолго, но горячо молилась о прощении всех грехов рабу Божьему Алексею и даровании ему Царствия Небесного.
Надо заметить, что вопреки обвинениям в инфернофилизме — любви к адским мукам — иногда в запальчивости бросаемым её Лёвушкой в отношении ортодоксального православия, сама Мария Сергеевна нисколько не вдохновлялась ни раскалёнными сковородами, ни пылающей смолой, ни кипящей серой, ни воплями, ни зубовным скрежетом, ни глумливыми ухмылками козлоногих палачей. Напротив, исполненная смирения — и трепеща от ужаса! — женщина надеялась, что сия чаша минует и её, и всех её близких, и всех её дальних — всех, исключая, может быть, самых великих грешников.
Однако, поскольку ни у самой Марии Сергеевны, ни у отца Никодима, ни, кажется, у всей Церкви в целом не существовало чётких критериев, кого следует считать самыми великими грешниками, то оставалось уповать лишь на милосердие Божие — Его, постоянно прославляемое с амвона, человеколюбие да на беспрекословное послушание своему духовнику. Особенно — на послушание. И Мария Сергеевна — уповала. Ничуть не смущаясь тем, что человеколюбие, питаемое воплями и зубовным скрежетом кипящих в котлах и поджариваемых на сковородках ослушников, подозрительно смахивает на человеколюбие садиста-людоеда: на что Лев Иванович неоднократно пытался обратить её внимание — разумеется, безуспешно: ибо формальной логике женщины, как правило, предпочитают «диалектическую».