Между тем, игра, затеянная Еленой Викторовной, понравилась Андрею, и он заканючил нарочито жалобным голоском:
— Прости, Еленочка! Больше не буду! Ой, моё бедное ухо! Ой, оторвёшь, мучительница! Ой, отпусти, пожалуйста!
— То-то, негодник! Будешь знать, как произносить при даме детсадовские ругательства!
Отпустив Андреево ухо, женщина ещё раз взглянула на памятник и подивилась наблюдательности и неординарному мышлению своего возлюбленного: действительно! Для придания устойчивости фигуре Баумана незадачливый скульптор поместил сзади революционера нечто неопределённо складчатое — по замыслу, вероятно, камень? — утончающейся вершиной уходящее под оттопыренные полы пальто бронзового трибуна. И только монументальность этого, выползающего из-под пол Бауманского пальто складчатого конуса, помешала, наверно, приёмной комиссии отождествить его с человеческими экскрементами. Воистину, чтобы проделать сию элементарную мыслительную операцию, нужен был непредвзятый, ехидный ум! Ей, например, самой, не только спереди, но и сзади неоднократно видевшей вознесённого Баумана, до Андрюшенькиной ядовитой шутки ничего подобного не приходило в голову. Впрочем, ведь и ему — тоже ведь только сейчас пришло! Известного революционера сравнить с испражнившимся динозавром!
А довольный своим, на его взгляд, остроумным ехидством, Андрей не унимался:
— Нет, Еленочка, правда! Уж если недотёпа-скульптор для придания устойчивости не смог обойтись без «пятой точки» — он бы лучше приделал Бауману хвост! Выглядело бы куда приличней! И — помарксистски! Ну, что большевики произошли от обезьяны — они ведь этим всегда гордились!
— Андрюшка, проказник, хватит! Ты меня, что — совсем уморить удумал?! — Сквозь вновь её разобравший смех запротестовала Елена Викторовна. — А нам сегодня смеяться… знаешь… да и вообще — смеяться… — Открывая дверцу припаркованного у храма «Опеля», женщина искоса посмотрела на строгие лики святых и, враз посерьёзнев, оборвала начатую фразу: — Садись Андрюша. Поехали.
Смешливое настроение прошло у Андрея не сразу, свои сомнительные шутки он попытался продолжить в машине, однако, сосредоточенная на дороге, госпожа Караваева отреагировала на них без энтузиазма — юноша немного обиделся.
— Мы ведь к тебе?.. Ну — на квартиру?..
По тону, которым был задан этот вопрос, Елена Викторовна почувствовала: ей необходимо немедленно придумать что-нибудь увлекательное! Иначе — ссора! И угораздило же её влюбиться в мальчишку! И за что, Господи? Ей выпало такое нелёгкое испытание?
— Куда хочешь, Андрюшенька. Ко мне, в ресторан, в зверинец — подумай.
— А чего тут — подумай? Времени-то почти четыре, а мама меня просила…
— …И ты, разумеется, как примерный мальчик, — у госпожи Караваевой болезненно сжалось сердце: нет! ни о чём ещё Андрей не догадывается! её грандиозные планы лишь напугают возлюбленного! — должен быть дома не позже шести часов?
Провоцировать юношу на протест против материнской опеки было со стороны Елены Викторовны не совсем порядочно, но она сейчас не могла придумать ничего лучшего — и своего, надо сказать, добилась.
— Ну, почему же к шести, Еленочка?.. Я же не маленький… правда, мама просила… а-а, перебьётся! Со своими моралями достала меня, как не знаю кто! Последние несколько дней — вообще! Хуже, чем первоклашку!
Бунтарские нотки в голосе Андрея словно бы подстегнули госпожу Караваеву. Ей вдруг подумалось: сейчас или никогда! Уж если она начала стервозничать, то стервой следует быть до конца!
— Знаешь, Андрюша, по-моему, это ещё цветочки. — Управление автомобилем всегда опьяняло Елену Викторовну ощущением власти, и сейчас, ладонями рук и ступнями ног чувствуя, как её воле неукоснительно повинуются сто тридцать пять лошадиных сил и тысяча килограммов металла, пластика и резины, женщина легко выговаривала те слова, которые прежде сдерживала боязнь быть превратно понятой Андреем. — А ягодки… вот вернёшься сегодня поздно — увидишь и ягодки! Выражаясь «по-современному», мало не покажется.
Услышав это предостережение госпожи Караваевой, Андрей ясно представил, как его мама, исчерпав по адресу Елены Викторовны весь обширный набор существующих в русском языке «приличных» ругательств, пьёт корвалол, но-шпу, реланиум, кладёт под язык таблетку нитроглицерина и с видом великомученицы ложится на диван — с негодованием отвергнув его предложение вызвать скорую: мол, не помогут никакие врачи, если собственный бессердечный сын ради наглой распутной фифочки маму вгоняет в гроб! И ладно бы: ради ровни — это бы она как-нибудь пережила! Так ведь нет — из-за потасканной, старой чертовки! Которая, — так бы и выцарапала её бесстыжие зенки! — не постеснялась связаться с младенцем! Ну, ничего: не сегодня-завтра она умрёт — и больше не будет видеть этого позорного безобразия! И вот тогда-то, оставшись один, её глупый, бессердечный мальчишка ещё пожалеет свою маму! Ох, как пожалеет!