— А ты, Лёвушка, слава Богу, без пиджака. Так что и паспорт, и деньги — всё в полном порядке. Сейчас поглажу трусы, а брюки и рубашку — позже. Когда, значит, высохнут. Нет, нет, Лёвушка, — предваряя возражения астролога, подытожила Татьяна и взялась за дверную ручку, — обязательно поглажу, ты у меня в гостях.
Оставшись один, Лев Иванович с удовольствием выпил третью рюмку и доел вкусную рыбу — пока, более-менее, всё путём! Первый, наиболее трудный день поминок, прошёл, можно считать, без эксцессов — купание в ванне с бельём не в счёт. Придумал же в своё время Никита Сергеевич в крохотном закутке соединить унитаз с ванной — вот и приходится жителям «хрущоб» до сих пор расхлёбывать!
Минут через десять, пятнадцать Татьяна принесла не только трусы, но и огромный купальный халат: если хочешь, можешь одеться, Лёвушка — всё-таки лучше, чем в простыне. Одеваться, а вернее вставать, Окаёмову не хотелось — лежать бы себе, попивая водочку и покуривая местные безвкусные сигареты с бумажным фильтром — увы! Столь вопиющего сибаритства астролог позволить себе не мог — не дома, не в отпуске, не в гостях у любимой тёщи! В чужом городе, у малознакомой женщины, в ближайшей перспективе имея хлопоты, разговоры, посещение театра, открытие посмертной выставки картин Алексея Гневицкого, обращение к следователю — нет, он сейчас не имеет права очередной раунд Зелёному Змию сдавать без боя!
Спектакль у Татьяны начинался в семь, до театра от её дома было минут пятнадцать пешком, приятно тикающий английский электрический будильник показывал без двадцати час, и, вновь откинувшись на подушку, астролог прикидывал на что он сегодня способен — конкретнее: успеет ли в оставшееся до спектакля время сходить в милицию? И даже: не столько — успеет, сколько — доберётся ли? Хватит ли сил на этот, пускай и скромный, но всё-таки подвиг? Немного поколебавшись, Окаёмов решил, что нет — пойти он сейчас никуда не способен: разве что на автомобиле — в качестве пассажира. Однако угрызения совести из-за так страшно сбывшегося астрологического прогноза подзуживали Льва Ивановича на явно непосильные действия и поступки: а что если (вопреки всем домыслам и догадкам друзей Гневицкого!) всё-таки не убийство, а натуральный несчастный случай? Как это, собственно, и запротоколировала милиция? И тогда, стало быть, злосчастное предсказание может иметь самое непосредственное отношение к гибели друга? Да, разумеется, крайне маловероятно, но ведь не вовсе исключено? И он сейчас — вместо того, чтобы…
…Пока истязаемый Зелёным Змием Окаёмовский ум беспомощно трепыхался в им же самим сплетённых сетях, раздался, прервавший это жалкое барахтанье, входной звонок — астролог с трудом спустил ноги с кровати и трясущимися руками натянул на себя трусы: н-да! А кто-то, кажется, собирается поехать сейчас в милицию? С пересадкой — на двух трамваях? Когда завязать пояс на дарованном Танечкой халате и то — проблема!
Спросив, — можно ли? — и получив утвердительный ответ, в комнату вошла Татьяна — вместе с Юрием и незнакомой женщиной, которую, назвав Элеонорой, представила как артистку тоже занятую в «Кукольном доме». В роли фру Линне.
Из последовавшего затем разговора выяснилось, что на похоронах Алексея и на поминках в художественной школе Элеонора присутствовала, а вот дома у Валентины — нет. (Ничего удивительного! Если бы вы знали нашего зверюгу-режиссёра! Глеба Андреевича Подзаборникова! Ведь он даже Танечку — и то! С зубовным скрежетом отпустил всего на один спектакль! С дублёрши Ниночки — которая, между нами, бездарность — согнав семь потов!)
В первый момент, увидев Юру Донцова, Лев Иванович встрепенулся: вот кто поможет добраться ему до зареченского отделения милиции! Однако уже через секунду, вспомнив с каким трудом он только что справился с упорно не желающим завязываться матерчатым поясом, астролог решил погодить с поездкой к доблестным защитникам правопорядка: ещё пару рюмочек и тогда станет ясно способен он или не способен на столь героическое деяние. А то — ишь, размечтался! — а тут: дай-то Бог, к вечеру быть настолько в норме, чтобы позорно не захрапеть на «Кукольном доме».
Татьяна, тем временем, накрыла большой раздвижной стол — будто бы заранее готовясь к приходу новых гостей. Поскольку предполагалось, что сегодня никто не пьёт, а все только опохмеляются, то, если бы не вчерашнее признание Валентины, общая беседа склеилась бы не скоро. Ведь опохмелка, будучи по своей сути сродни покаянию, кроме сосредоточенности и угрюмости требует значительной дозы нравственного самобичевания, что, согласитесь, не может не разъединять: ведь совместное бичевание согрешивших душ — это уже не покаяние, а коллективный садомазохистский восторг. Однако Валентинино признание, открыв непроторенные пути для новых догадок, домыслов, версий, способствовало скорейшему преодолению обычной постпохмельной неразговорчивости — дискуссия завязалась после Элеонориной первой, Окаёмовской второй и Юриной третьей рюмок.