По мере развития темы, понемногу восстанавливалась память Льва Ивановича, возвращались то одни, то другие подробности вчерашней ночи — отчасти даже и утра: например, мигающий жёлтым глазом на фоне рассветного зарева светофор, на пустом в этот час перекрёстке — надо полагать, на пути к танечкиному дому, из окна везущего их автомобиля?
Однако памятью из тьмы высвечивались только разрозненные, никак не связанные между собой детали: чья-то рыжая борода, опрокинутая бутылка, ощетинившийся торчащими из него кистями широкогорлый глиняный горшок, раздавленная на полу селёдка, огромная охапка сирени в оцинкованном десятилитровом ведре и белый ангел под потолком — вообще-то, недавно вырезанное Алексеем Распятие. Но распростёртые на массивном кресте тонкие руки Спасителя показались Окаёмову крыльями и, соответственно, всё подвешенное под потолком Распятие — свободно парящим ангелом. Одним — из увиденных им у гроба художника.
Ещё разрозненнее и бессвязней, чем зрительные образы, вспоминались астрологом услышанные слова. А вернее, из всего, что говорилось в мастерской, в памяти Льва Ивановича остались лишь отдельные энергичные восклицания: эх, Лёха! за Алексея! убили — сволочи! а Валентина — надо же! какой был художник! люди гибнут, а всякая мразь живёт! чтоб им сволочам под забором сдохнуть! И прочее — в том же роде. Словом, ничего важного — обычный, замешанный на алкоголе, застольный трёп. Который никак не стоил мучительных усилий Окаёмовской памяти — к несчастью, ум астролога, совершенно не подчиняясь его воле, будто бы нарочно стремился туда, где темнее, тесней, болезненней. И будь Лев Иванович в данный момент в одиночестве, Зелёный Змий поистязал бы Окаёмова в своё полное удовольствие, однако люди: Юра, Элеонора, Танечка — и мерзкий глумливец, прошуршав изумрудно-ядовитой чешуёй, вынужден был отползти в сторонку: разумеется — до времени, до очередного алкогольного безрассудства.
Тем временем, подошёл Вадим и только-только успел выпить первую рюмку, как раздался новый звонок — Наталья. Далее пожаловали Пётр с уже заметно нетрезвой Ольгой и рыжебородый задира Мишка — назревала новая пьянка, но в самый критический момент Танечка Негода решительно взяла в свои руки бразды правления:
— Леди и джентльмены — баста! Мне с Элечкой сегодня работать, так что — кто намеревается загудеть по новой — в другом месте.
«Нет, Танечка, что ты! Да мы — знаешь! Малость опохмелимся — и только! Не обижай, Татьяна! Больше — никакой пьянки! Алкоголь — лучший друг художника! А Валя? Представляете — как ей погано? Вот ей заквасить — да! Хоть на неделю — святое дело! А мы, Танечка, нет! Пьянствовать у тебя — ни в коем случае!», — вразнобой загалдели собравшиеся.
Твёрдой рукой наведя порядок, артистка всем приветливо улыбнулась и обратилась к не участвовавшему в этом разноголосом хоре Окаёмову:
— Лёвушка, не знаю, помнишь ты или не помнишь, но мы вчера решили, что остановиться тебе лучше всего у меня. У Валентины нельзя — сам понимаешь, а у других… теснота, дети — или почти что за городом… конечно, можно в мастерских у друзей-художников, но это же — гудеть тебе не просыхая! Хочешь?
— С твоего позволения, Танечка, нет. И без того уже значительный перебор. В одежде уже купаюсь… у тебя говоришь?.. а не стесню? — с расстановками, будто бы размышляя вслух, ответил астролог.
Получив заверение, что — нет и отклонив Мишкино предложение, послав к чёрту всех баб, помянуть Лёху без дураков, в мужской компании, Окаёмов поблагодарил Татьяну и согласился: — Только, Танечка, без поблажек. Если наклюкаюсь, как вчера — гони меня в шею!
— Ишь, расхрабрился, Лёвушка! Не успел после вчерашнего опохмелиться толком — и сразу в трезвенники! Никуда я тебя, конечно, не прогоню, но самому-то? Как говорится, дал слово… ладно! — не договорив, Танечка Негода переменила тему и возвратилась к вчерашнему Валентининому признанию:
— Нет, представляете, Валя с убийцами разминулась, может быть, всего-то на пять минут?!
— Ну да, а почему — с убийцами? Тогда они, может, были ещё обыкновенной драчливой швалью? И сами не ведали, что скоро один из них так неудачно ударит Лёху по голове! Доской — или чем-то ещё… например — киянкой?! А кстати — видел её кто-нибудь? — воскликнул, отстаивавший версию непредумышленного убийства, Михаил. — Ведь у Лёхи киянка буковая — килограмма на полтора! Такой если треснуть — самое то! И череп целый, и мозги всмятку!