Подобные шутливые препирательства между Львом Ивановичем и его очаровательными собеседницами могли бы занять много времени — до признания Окаёмовым своего полного поражения и сдачи на милость прелестных победительниц — если бы не женское любопытство: а нам, Лев Иванович, можете составить гороскопы? Таня — она Весы; Ольга — Овен; а Элеонора у нас Телец. Что нам на этот год обещают звёзды?
За оживлённой беседой время прошло незаметно — так что, когда возвратился Юрий, (один — без Мишки) всем показалось, будто он никуда не уходил, а с начала и до конца участвовал в общем разговоре. Однако привезённое им известие, что киянки в алексеевой мастерской действительно нет — а искали они её, видит Бог, на совесть! — резко уплотнило бывшее до того почти невесомым время: чёрт! Неужели — гады — киянкой?! Алексея звезданули по голове?! Той самой киянкой, с помощью которой последние два месяца он, выкраивая по вечерам по часу, по полтора, из ствола старой липы — вдохновенно, с усердием! — вырезал Распятие? Легонечко ею постукивая по ручке большой полукруглой стамески? Притом, что особой тяги к резьбе по дереву, как, впрочем, и к скульптуре вообще, за Алексеем прежде не замечалось. Да, в силу обстоятельств, как всякий российский художник, он вынужден был освоить азы столярного дела — но чтобы тонкости, чтобы резьбу… и вдруг — потянуло! Будто бы получил какой-то знак! Свыше?.. кто знает… всё может быть… Нет, сам Алексей ничего по этому поводу не говорил, а работу над Распятием, отшучиваясь, объяснял своими католическими корнями. Но, согласитесь, многозначительное совпадение: художник-живописец, из столярного инструмента кроме молотка и ножовки ничего не державший в руках, за два месяца до смерти вдруг берётся за очень непростую работу резчика — и выполняет её, по общему мнению, на высочайшем уровне. Такого потрясающего Христа — а, по словам Алексея, основным ориентиром ему служил сохранившийся на знаменитой Туринской Плащанице нерукотворный образ Спасителя — поискать!
А в целом?!
Эти распростёртые руки-крылья! Эта поникшая — будто бы мёртвая, однако, в действительности, неподвластная смерти и тлению — голова! А всё тело?! Изломанное крестной мукой, израненное колючками и бичами, пробитое гвоздями и пронзённое копьём — нет, как Алексею удалось передать такое?! Чтобы воистину — «смертью смерть поправ»?! Может быть, вся суть — в преодолении? Когда по средневековому массивный крест из-за проточенных, расходящихся подобно перьям у археоптерикса, полукруглых канавок представляется невесомым? Сделанным не из дерева, а из сгустившегося света? И тело, пригвождённое к такому кресту, не может быть мёртвым в принципе? Или — всё-таки! — суть в фигуре? В соединении средневековой строгости, реалистической точности, модернистской изломанности с особенной, присущей Алексею, «посткубистской», если так можно выразится, способностью обобщать? Когда частности и детали настолько подчинены целому, что будто бы и не существуют? А в воображении — вопреки видимому! — возникают Сезанновские метафизические шары, цилиндры, конусы? То есть — галактики, звёзды, планеты, луны? Или — гармония? Без которой соединение столь разнородных стилей, приёмов, образов могло бы казаться холодной претенциозной эклектикой — и только? А так, когда древнее (перья археоптерикса), средневековое (крест), современное (фигура Спасителя) и будущее (возникающие в воображении другие солнца и луны) талантом Алексея Гневицкого сплавились воедино, то возникло чудо: скромная полутораметровая деревянная скульптура будто выпала из земного времени и каким-то волшебным образом оказалась сразу во всех временах.
Для Окаёмова, у которого увиденное вчера — сквозь алкогольный туман — Распятие оставило хоть и сильное, но очень нечёткое впечатление, столь восторженные оценки сделанного Алексеем со стороны Вадима, Юрия, Элеоноры, Татьяны и Ольги были в какой-то мере бальзамом: нет, его друг не ушёл бесследно! Здесь, на Земле, оставил после себя маленькую частицу Вечности!
От Распятия разговор вновь возвратился к злополучной киянке, которой — вполне возможно… однако, предположение — не доказательство… а поскольку, опохмелившись, ни Юрий с Вадимом, ни тем более женщины на водку особенно не налегали, то достаточно скоро тема исчерпалась сама собой — так сказать, из-за нехватки универсальной смазки для всех, ведущихся на Руси разговоров. Впрочем, не так уж скоро: как-то незаметно и неожиданно стрелки часов подошли к шести — Элеонора, спохватившись, (мне же перед театром надо заскочить домой) мигом исчезла; Татьяна тоже засобиралась, и гостям пришлось распрощаться: до завтра, Лев Иванович, до завтра, Танечка — значит, в пять — на открытии Алексеевой выставки?