Сразу после трагедии мысли о своей виновности едва не свели с ума Никодима Афанасьевича. Его собственное, пока контролируемое, но в скором будущем очень даже чреватое пристрастие к морфию вдруг откликнулось так неожиданно и страшно! Да, поначалу он не ведал того, что творил: дескать, дети почти взрослые, Ириночка в институте, так что проблемы с морфием — моё личное дело: сумею или не сумею избавиться от своего пристрастия — на те несколько лет, которые им потребуются, чтобы определится в жизни, меня хватит. Ольга Ильинична?.. да, конечно… убивается, переживает, плачет ночами… но! Россия ведь испокон веку страна вдов и сирот! А уж в страшном-то двадцатом столетии?! Когда не просто были убиты десятки миллионов мужчин, а самоё мужское начало оказалось стёртым в лагерную пыль?! И что тогда в этой бредовой жизни спрашивать со скромного врача-психиатра? И, главное — кому? Истории? Государству? Богу? Но ведь это не им — а с них! За уничтоженное в России творческое мужское начало, ох, до чего бы следовало спросить! С Истории, Государства, Бога…
Повторимся, тогда подобные безысходные мысли, беспрерывно вертясь в голове Извекова, чуть было не свели его с ума, однако месячное пребывание в отделении своего приятеля психиатра Ильи Шершеневича, казалось, поправило дело… заодно излечив от пагубного пристрастия… впрочем, нет! От морфия Никодим Афанасьевич отказался сам. Сразу. Узнав о самоубийстве дочери. Но всё равно, месячное пребывание под крылом коллеги очень помогло окончательному избавлению от наркотической зависимости: прекрасный уход в привилегированном отделении, витамины, переливания крови, транквилизаторы, нейролептики — из больницы доктор Извеков вышел с душой хоть и мятущейся, но уже не в разнос. Да, все предыдущие годы можно было считать растраченными впустую: занимаясь не тем, чем надо, он потерял дочь, но ведь сорок пять лет — это ещё не старость! Можно и сызнова! Можно ли?..
Два года лихорадочных поисков себя в изменившемся (опустевшем!) мире в конце концов привели Извекова к отцу Александру Меню — и будто бы началось медленное восхождение его души: крещение, воцерковление, изучение под руководством отца Питирима сначала азов, а впоследствии и глубин православия, посвящение в сан, служение Господу… но! Именно на этом пути Извекова встретил Враг!
Когда?
Ответить на этот вопрос не просто — во всяком случае, задолго до осени девяносто шестого: когда своих прихожанок он вдруг увидел глазами внезапно пробудившегося в нём врача-психиатра… Уж не в девяноста ли втором?.. Когда, выведенный из себя задевающими за живое, злыми и умными нападками Окаёмова на дорогие его сердцу доктрины Православной Церкви, он пригрозил астрологу адским пламенем? Тем самым из потаённых глубин собственного естества вызвав дьявола? Так сказать, материализовав Лукавого? Облачив его в плоть и кровь? Кто знает… Как бы то ни было, но, обратившись назад, Никодим Афанасьевич мог заметить, что года с девяносто третьего Враг ему уже потихоньку нашёптывал свои клеветнические измышления.
И всё-таки до вчерашнего импровизированного психоаналитического сеанса с Марией Сергеевной Нечистый никогда не вёл себя так нагло! Да одни только эти его беспардонные «МЫ» и «НАМ»? Когда с помощью ехидно подтасованных местоимений Враг посмел приравнять себя к Творцу?!
«Мария, Мария — за что? — отвлекающим от молитвы, мучительным мотивом беспрестанно вертелось в Извековской голове. — Твой злосчастный аборт и самоубийство моей Ириночки — неужели нам нет прощения? Нет! Гораздо страшнее! И ты, Мария, и я многогрешный можем быть прощены! Спасены и помилованы! А вот моя дочка, Ириночка… Боже! Избавь мою дорогую девочку от уготованных ей адских мук!», — воплем рвалось из кровоточащего сердца священника.