— Годы, Танечка, годы… да и с Марией Сергеевной… э-э — чего уж! Опять-таки — алкоголь… так что, Танечка, понимаешь…
— Понимаю, Лёвушка, всё понимаю! — прервав неловко выговаривающуюся у Окаёмова фразу, молодая женщина пришла на помощь стареющему мужчине. — Для тебя, может быть, я и девчонка, но — зря! Ты меня Лёвушка, представляешь такой стервой! Глупой, развратной сукой! Да — не ангел, но… всё понимаю, Лёвушка! Вообще-то, конечно… когда говорят: постель — имеют в виду всё остальное. Этого я не учла — прости… нет, Лёвушка… ладно, не буду врать… всё остальное — тоже… если получится — я очень даже не против… но чтобы считать тебя Казановой — нет… о, Боже! Какая я всё же дура! Брякаю — не подумав! Прости ради Бога, Лёвушка! Я, понимаешь, просто… ну, как бы это сказать…
Перед Татьяной стояла нелёгкая задача: не задев мужской гордости Окаёмова, дать понять астрологу, что, особенно не рассчитывая на сексуальные подвиги с его стороны, она, тем не менее, желает улечься с ним в одну постель, а там — будь что будет. Как говорится, что даст Бог. И мудрая женщина успешно справилась с этой трудной задачей. Лев Иванович её понял и, в общем-то, не обиделся.
— Ладно, Танечка, не договаривай… у-у, хитрющая девчонка! А вообще — спасибо! Так сказать, снизошла к моим сединам… ладно, прости, Танечка.
Попросив прощения, расчувствовавшийся Окаёмов запечатал свой рот долгим поцелуем, которым приник к Танечкиным губам. Поцелуем, скорее, отеческим — хотя… разомкнув объятия, Лев Иванович легонько шлёпнул артистку по мягкому месту и приказал ей, как маленькой непослушной девочке, ласково-строгим голосом:
— А теперь, озорница, баиньки! И мне, и тебе — пора. А то, неровён час, опять наклюкаемся. Так что… только, Танечка, я, знаешь, сплю без пижамы…
— И я, Лёвушка, тоже, понимаешь ли — без всего! — радостно отозвалась просиявшая женщина.
Как и опасался Лев Иванович, ничего у него в эту ночь в постели не получилось — несмотря на Танечкины умелые ласки. Казалось, они моги бы воспламенить и мёртвого — увы. Даже в молодости алкоголь и эрекция были для Окаёмова почти несовместимы, сейчас же астролог, наслаждаясь прикосновениями обнажённого женского тела, уже и не досадовал: стареем — да… Нет, отвечая на ласки, он, как мужчина не вовсе дремучий, указательным и средним пальцами правой руки подарил-таки пылкой Танечке жалкое подобие оргазма — и тут же провалился в беспробудный глубокий сон: чёрт побери! Разве не за этим он пригласил артистку в постель? Ну, чтобы им бы слаще спалось в объятиях друг друга? В мистическом соединении наготы и нежности? Младенческим безгреховным сном…
Занавешенное полупрозрачной шторой окно выходило строго на восток, волшебные утренние лучи скользили по потолку, опускались по стенам, удивительным образом одухотворяя лицо спящей женщины — Окаёмов боялся пошевельнуться: не спугнуть, не потревожить, не разбудить! Пусть длится и длится это обыкновенное чудо: утренний сон рыжеволосой женщины.
(Вообще-то, в отличие от Машеньки — не натурально рыжей; вообще-то — крашеной, но для астролога сейчас это не имело значения: наполненные светом золотистые волосы сейчас его попросту завораживали — «остановись мгновенье»!)
Естественно, время останавливаться не желало, на потолок вспрыгнул первый солнечный зайчик — Окаёмову вдруг страшно захотелось пить. И курить. Но с этими желаниями он, чтобы не разбудить Татьяну, мог бы бороться долго, однако мучительная потребность опорожнить мочевой пузырь оказалась неодолимой — пришлось осторожно встать. Кажется — удачно: артистка не пошевелилась.
Завернувшись в халат, Окаёмов зашёл сначала в совмещённую с унитазом ванную, а оттуда, справив нужду, проследовал на кухню. Сигарета и бутылка холодного «Золотистого» окончательно вернули астрологу ощущение реальности, и, затягиваясь дымом и прихлёбывая из горлышка, он задался вопросом о том, как ему быть сейчас. Конечно, больше всего хотелось вернуться к Танечке — но?.. укладываясь рядом с ней, он наверняка разбудит артистку?.. а жалко — ведь она так безмятежно спит!.. разумеется, можно лечь на кушетке, однако… рядом с очаровательной обнажённой женщиной — ох, до чего же хочется! Прямо-таки смертельно хочется! НО…
Это последнее большущее «НО» мешало астрологу принять желанное решение — именно (и только!) оно, а вовсе не надуманные заботы о Танечкином безгреховном сне: ах, как бы её бедненькую не разбудить? Как же! Хочешь, зараза, представить себя прямо-таки ангелом во плоти? Мол, одно неловкое движение и не выспавшаяся артистка проснётся? Ну, да, ну, конечно, проснётся — и? Обидится, что ты своей медвежьей неловкостью её разбудил? Ага! Уж чему-чему — только не этому! Не прикидывайся, Окаёмов, идиотом! Сомневаешься, не уверен в своих силах — а кровь-то кипит?! Сердце бьётся по-молодому! В то время, как поджилки трясутся по-стариковски — а? Ну да, на вчерашнюю ночь ты индульгенцию, так сказать, получил — а сегодня? Если опять оконфузишься? Ведь сегодня уже не сошлёшься на происки Зелёного Змия — а?!