И всё-таки желание близости оказалось сильнее этих, в общем-то, резонных опасений: обонять, осязать и видеть прекрасное обнажённое тело — да ради этого он согласен на всё! На неловкость, конфуз, даже — на стыд и позор! Эх, Марья Сергеевна, Марья Сергеевна! Что называется — довела! Своего, стареющего телом, но душой ещё молодого мужа! До того довела, что, игнорировав необратимость времени, он согласен выставить себя на посмеяние! На унижение — в серых Танечкиных глазах! Эх, Машенька, эх, постоянно кающаяся, с упоением истязающая и себя, и мужа голубка!
Однако — какого чёрта?! Загодя предаёшься вселенской скорби? Кыш, господин Окаёмов, в койку! Ладно уж, ещё одну сигарету и без проволочек — кыш! Ведь Танечка, соблазняя тебя вчера, знала на что идёт — не правда ли?
Танечка, действительно, знала и — когда Лев Иванович возвратился в комнату — уже не спала. Лежала, повернувшись лицом к двери, кокетливо освободив из-под простыни красивые в меру полные груди и призывно посвёркивая огромными серо-голубыми глазищами. На появление астролога женщина отреагировала лишь одним, произнесённым врастяжку словом: Лё-ё-вушка.
И всё совершилось само собой: развернувшийся халат упал к ногам Окаёмова, простыня, за ненадобностью, оказалась отброшенной — безмятежная нагота артистки притянула астролога с невероятной (прямо-таки — первобытной!) силой. И то, чего вкрадчивые ласки женщины не смогли сделать вчера, сегодня произошло самым естественным образом: окаёмовская плоть восстала. Да ещё как! Словно Льву Ивановичу было сейчас не пятьдесят, а тридцать! Словно чудодейственный эликсир молодости пробежал по его непослушным жилам!
Восторги, оргазмы — нет, недостаточно! — экстазы в прямом значении этого слова (то есть, выходы из своих бренных тел) ознаменовали соитие астролога и артистки. Выходы из себя и слияния — пусть на мгновенья! — с вечностью. С космическим женско-мужским началом. А возможно, и глубже: с тем, обнимающим Космос, Хаосом, где Единое ещё не разделено на женское и мужское. Где рождаются звёзды и ангелы, где беспрерывно Творит Господь.
Лев Иванович умирал. Или перерождался — что было для него равноценно: по щекам, как двумя днями раньше у гроба друга, катились крупные слёзы, сознание фиксировало отражающихся в Танечкиных глазах смеющихся купидонов — тысячами певучих стрел пронзающих их трепещущие тела. Слияние, растворение, обновление — «жизнь будущего века» сейчас для Окаёмова являлась не чаянием, не надеждой и упованием, а уже состоявшейся действительностью. До того — состоявшейся, что вместить эту действительность мог только сон: и сон приблизился, и овладел астрологом. (Женщиной — тоже.) Сон, переместивший сознание Льва Ивановича в пространство столь высокого измерения, что по пробуждении Окаёмов даже и не пытался понять — какого: ни к чему подобному ему прежде не приходилось приближаться и на миллиард световых лет! Сияние, беспредельность, радостное понимание и себя, и мира! Завершённость, осмысленность, полнота — словом, то, по чему так тоскует наша душа в земной, отъединённой от Бога, жизни.
И после этого удивительного сна новые ласки и новые — уже земные — соития. Страстные, опустошающие до дна и тела, и души — но уже без привкуса звёздной пыли и звуков ангельских песнопений. Скорее — с утробными вскрикиваниями и стонами содрогающейся Матери-Земли. Ласки и соития, после которых пятидесятилетний астролог почувствовал, что сейчас он действительно может умереть уже не мистически, а вполне естественно — из-за остановившегося от блаженства сердца. Почувствовал — и за это был благодарен Танечке. Да умереть таким образом — не предел ли мечтаний стареющего мужчины? У которого полноценные сексуальные отношения с женой последний раз случились шесть лет назад! Причём, как это только что убедительно доказала артистка — не по его вине. Умереть, уснуть из благодарности к Танечке… ничего себе — благодарность?! Не говоря о неизбежных из-за твоей скоропостижной смерти многих житейских неприятностях — хочешь её огорчить по-свински? Оставив наедине с холодеющим трупом? Нет, сволочь, живи! Целуй, обнимай, ласкай! Это прекрасное, это женское, это нагое тело! И Окаёмов бережно гладил, трепетно целовал и обливал слезами сияющую умиротворённую Танечку.