Куда быстрее я заметила рукоять небольшого кинжала, что выглядывала из-за голенища сапога. Точно стрела подгоняемая ветром, я выхватила потайное оружие, вскочила на ноги прежде, чем кто-либо из мародеров опомнился бы, и всадила лезвие - точно как учил Юсуф - ровно под рёбра человеку посмевшего меня ударить. Прокрутила кинжал разрывая как можно больше тканей. Я не обратила внимания на кровь, брызнувшую мне на руки и лицо. Мне уже было всё равно на то, что оставшиеся могли со мной сделать за это - хуже, чем то, что они уже уготовили, быть не могло. Даже если бы захотели четвертовать или сжечь живьём.
Лишь бы их грязные руки не касались моей кожи...
Не успела моя жертва осесть на землю, как двое, что стояли у меня за спиной, скрутили меня, выбили из рук оружие едва не сломав запястье и бросили к ногам главаря. Прямо в лужу крови лежащей там же Озлем Хатун. Она ещё дышала, но было ясно, что жизнь едва теплится в ней. Слепо я нашарила иссушенную старостью руку. Сжала её не надеясь на ответную реакцию, но старушка и в этот раз удивила меня - не только с силой сжала в ответ мои пальцы, но и прошептала, хоть и едва слышно:
- моя Печальная Упрямая Лунная Душа, да осветить твой путь Аллах...
Меня прошиб озноб. Всё это время хозяйка особняка знала кто я, знала, что я не её внучка Айла, но всё равно играла со мной в одну игру. Созналась лишь испустив последний вздох...
Всё это время главарь задумчиво смотрел на меня сверху вниз, пока все остальные предусмотрительно отошли от меня подальше, так, чтобы я не смогла вновь выхватить потайное оружие. Решив что-то для себя, он сел на корточки передо мной и мертвым телом Озлем, больно сжал подбородок, вынуждая посмотреть на него.
- а ты, оказывается, не так покорна, как кажешься на первый взгляд.
Мужчина был хорош собой - для девиц, не искушённых мужской красотой, он показался бы самим воплощением красоты - и ухожен. Язык совсем не поворачивался назвать его разбойником - не в сравнении с тем, что встречались мне раньше - но в глазах его всё равно была гниль. И от этой гнили становилось тошно. Хотя, возможно, тошно мне было от того, что я сидела в луже крови Озлем Хатун, а по моему лицу чужие пальцы размазывали чужую кровь. А возможно, тошно стало от всей ситуации в целом - от понимания, что никто не придёт меня спасать. И сама себя спасти я не смогу.
- возможно ты права и за тебя дадут много денег - он разглядывал моё лицо как товар и я готова была его укусить. Или плюнуть ему в лицо. Тут как повезет, как получится. - но посмотри что ты сделала. - меня едва не ткнули носом в мертвеца как нашкодившего кутёнка на псарне так что на миг я позабыла о своих намерениях - за это придется заплатить страданиями. Мы не станем тебя везти во дворцы ни к Визирю, ни к Шехзаде, ни тем более к Султану. Слишком много почестей. Продадим тебя торгашу с самым дрянным товаром, на который и калеки не взглянут лишний раз. А с таким разукрашенным личиком на тебя и не заметят среди остальных убожеств.
И эти шайтаны сделали так, как грозились - продали меня за пару жалких монет беззубому старцу, у которого в повозке сидело две настолько тощие рабыни, что сил у них не хватало даже глаза лишний раз открыть. Вот только не учли они одного: старик оказался куда сговорчивее и умнее их самих. Мне стоило лишь заикнуться о щедрой награде, как торгаш направил свою клячу в сторону Стамбула, хотя изначально ехал в совсем другую сторону.
Он на глазах повеселел, стал заливаться соловьём о том, как будет молиться Аллаху за моё благополучие и благополучие тех, кто заплатит ему золотом за чудесное спасение Госпожи. О том, как заживёт остаток дней припеваючи, оставив работорговлю для молодых. В какой-то момент он даже стал хвастать тем, каким удалым он был в молодости.
Настроение старика было столь заразным, что через пару часов ожили его рабыни. А через день даже нашли в себе силы помочь мне сменить измаранную кровью одежду на чистую и привести волосы в порядок. В конце, уже у стен Стамбула одна из них отдала мне свой платок чтобы я могла прикрыть лицо и голову.
- я защищалась им от солнца, но более он мне не пригодится. Муса Эфенди поделился, что как только получит золото - купит домик в столице и заберёт нас к себе.
Я ничего не сказала, лишь кивнула в благодарность. И искренне понадеялась, что старик возьмёт их в качестве внучек или дочек, но никак не жён. Чем ближе мы были к воротам Топкапы, тем неспокойнее становилось у меня на душе. Возвращение домой почему-то не приносило мне никаких чувств кроме страха. Как странно, но я действительно испугалась предстать перед родными и знакомыми, что ещё были живы, с обагренными кровью руками.