На характер шехзаде, на его отношение к людям, его вспыльчивость и резкость, повлияло много факторов. События точно иглы проникали в сердце Дамира, делая холодным и несговорчивым. Нелюдимым.
Но однажды проявленная доброта оставила брешь, которая расширилась от заступничества маленького Орхана перед старшими мальчишками, а после и слов Айжан, которые он никак не ожидал услышать даже от собственного близнеца.
Поначалу он, ища уединения и спокойствия, приходил в султанский зверинец, где всякий раз натыкался на дочку Баш-Хасеки. Ему претила мысль оставаться с ней, как и с остальными, в одном помещении, но глубине чувствовал родственную душу. Она тоже была одинока и не любила когда на неё обращали внимание.
Но если шехзаде сделали таким невзгоды, выпавшие им с сестрой и матерью на головы, то хатун страдала от собственной внешности и невежества окружающих. Их предубеждений и верований.
И при этом она находила в себе силы помогать другим.
Альтан не поверил самому себе, когда понял, что удумали третья султанская жена, гаремная сказительница и девочка-проклятие на свадьбе Гульфии. Появление же отца точно отрезвило его, но мальчик никак не мог придумать как помочь Мерием.
А помочь он должен был. Просто обязан был хоть что-то сделать в память о том, как им с сестрой на выручку пришла Баш-Хасеки.
Неожиданно решение пришло само. Служанку не оттолкнула ни холодность Дамира, ни его резкое "убирайся". Она была наглой для рабыни, но при этом и хитрой, и проницательной. И за помощь девушка многого не просила - считай и вовсе ничего.
Ну как тут отказаться?
Отказаться было трудно - даже такому шехзаде как Альтан - ещё труднее было просто оставить Айжан одну в тени перголы. Неизвестно почему, но ему захотелось на празднество в город. Следом появилось желание увести девочку из дворца. Подальше от собственных сестёр, что, как и братья над ним самим, издевались над ней как могли.
Недели сменяли друг друга так же быстро, как и дни. После их прогулки по вечерней столице утопающей в праздничном шуме и ярких огнях мальчику трудно было держаться отстраненно и холодно рядом с Мерием. Из-за чего вскоре по гарему поползли слухи.
Там мало что упускали из виду. Только ленивый бы не заметил как нелюдимый шехзаде проводит, хоть и редко, время с дочкой Баш-Хасеки. К счастью на сплетни мать с сестрой не обратили должного внимания.
К несчастью Дамиру всё равно должно было исправить свою ошибку. И он сильно сожалел, когда пришлось стоять в стороне и тупо смотреть на то, как дерутся Кадира с Айжан и как Илькин пытается выглядеть рассудительным старшим братом.
Сожалел он и о том, как соврал всем вокруг, когда Гёзде подставила хатун, чуть не утопив её в бассейне. Мать тогда была в гневе и протащила бедняжку в мокрой одежде через весь гарем держа ту за ухо.
А что Мерием?
Подулась немного и более не вспоминала. Точно было то лишь страшным сном. Даже согласилась подыграть ему.
Тот заброшенный сад стал убежищем. Местом, где они могли быть самими собой и спокойно общаться вдали от чужих взглядов, злых языков и враждующих матерей. Альтану нравилось так проводить время - читать стихи, вести непринуждённые беседы и попросту смеяться над глупостью, которая и вовсе не стоила их внимания - даже если это означало бессонные ночи. Уже не говоря о том, что приходилось обсуждать вместе с тем новости и сплетни гарема и обдумывать кто на что способен.
Особенно после тех заветных слов.
- я беспокоюсь о друге, а он, глупец, как баран идёт на убой.
- ты считаешь меня другом?
- не буду считать, если ты будешь отмалчиваться и переводить темы, когда речь заходит о чём-то важном!
Она беспокоилась о нём. Считала его другом.
А он что же? Он боялся показывать свои эмоции, свои чувства. А когда решился...
Лучше бы не делал этого.
Испуг в светлых глазах отпечатался в памяти надолго, хотя девушка искусно пыталась его скрыть. Отпечатались вместе с ним и слова, произнесенные до того странно, до того непривычно из уст Упрямой Лунной Души, что становилось не по себе: